Фреска Лонги занимала целый простенок галереи. На ней были изображены люди, сидящие за карточными столами. В середине было, в самом деле, большое белое пятно.
Тогда я вспомнил. Здесь помещалось когда-то изображение графини Барбары.
И в то время как Жюль д’Эскулак разговаривал на местном наречии со сторожем, я испытал перед лицом этого удивительного случая необыкновенное смущение и жуткое чувство.
ВСТРЕЧА
Перевод с французского Вс. Рождественского и А. Смирнова
Палаццо Альтиненго, о котором будет речь в нашем рассказе, это не тот дворец на Большом Канале, который приводит в восхищение туристов своим фасадом в ломбардском стиле, с кружками серпентинного мрамора и Нептуном с двумя трезубцами, стоящим на страже морских врат. Старинному и могущественному роду Альтиненго, одному из наиболее прославленных родов Светлейшей Республики, принадлежит в городе Дожа немало других зданий, построенных в различные эпохи и разбросанных по разным sestieri[1].
В Венеции это нередкий случай. Не насчитываем ли мы несколько дворцов Гримани — один у Сан-Поло, другой у Сан-Тома, один у Сан-Лука, и еще один у Санта Мария Формоза, и в добавление к ним еще — Гримани делла Вида? То же самое с дворцами Контарини. У Контарини-Фазан есть братья — Контарини дельи Скриньи, Контарини делле Фигуре и Контарини дель Баволо. Три дворца Мочениго один за другим идут по Большому Каналу, который равным образом может гордиться тремя дворцами Корнер: Корнер Спинелли, Корнер делла Ка Гранде и Корнер делла Реджина.
Все проводники упоминают о двух дворцах Альтиненго — о том, что у Сан-Стаэ и о том, что у Сан-Бенедетто, но никто из них не называет третьего, а между тем именно с ним, почти забытым, связано у меня воспоминание о самом необычайном и необъяснимом случае в моей жизни, я сказал бы больше — о самом необъяснимом и необычайном событии всей моей жизни. Нет, конечно, ничего удивительного в том, что этот третий дворец Альтиненго оставался мне, усердному исследователю Венеции, неизвестным. Никто не может похвалиться совершенным знанием Венеции, сколько бы раз ни бывал он там и сколько бы времени там ни оставался. Никто, за исключением, быть может, моего друга Тиберио Прентинальи… Но прежде, чем рассказывать об обстоятельствах, сделавших меня на несколько месяцев обитателем этого необыкновенного дома, мне представляется необходимым упомянуть о причинах, которые в конце сентября 189… г. побудили меня вновь предпринять путешествие в город, близкий моему сердцу.
Я буду в этом отношении краток, потому что не собираюсь писать «исповеди». Я никогда не любил поверять свои тайны, не считая себя настолько интересным, чтобы занимать собой чужое внимание. Все, что я хочу себе позволить, это — записать на этих листках действительные происшествия, которые я решаюсь назвать необычайными и которые еще более покажутся такими от того, что неожиданно свидетелем их является такой человек, как я, ничем не подготовленный к роли, правда, совершенно невольной, какую пришлось мне играть в этой истории.
Я человек самый обыкновенный, не выделяющийся из толпы ни определенными способностями, ни интеллектуальными заслугами, которые могли бы привлечь ко мне внимание. Я всегда жил только для себя, и мне всегда казалось естественным проходить среди людей незамеченным. В самом деле, ни одна черта во мне не является исключительной, даже мое пристрастие к Венеции, которое я разделяю с тысячами людей, не воображая, что от этого выигрываю. Италию, и Венецию в частности, я люблю скромно, без честолюбивых притязаний. У меня никогда не было тщеславного желания фигурировать в светской хронике среди знати площади Сан-Марко или башенок Прокураций. Аристократические журналы никогда не отмечали моего присутствия на лагунах в то время года, когда пребывание здесь является признаком хорошего тона. Венеция никогда не была для меня поводом, чтобы щеголять замечательными костюмами и галстуками, производящими впечатление, а тем более — средством завязать знакомства с международными знаменитостями из мира искусств, литературы, финансов и аристократии, которые считают полезным для своей славы показаться раз в году на Пьяцетте между колонной Льва и колонной Крокодила.
Добавлю, что столь же мало, как и светские интересы, влекли меня в Венецию и ее редкостные произведения искусств, хотя я совершенно столько же, как и другие, способен оценить красоты зданий, картин и статуй. Я не бесчувствен и не совершенный невежда. И я также вкусил в Венеции этого рода наслаждения, которые она предлагает путешественнику. Ни Дворец Дожей, ни Сан-Марко не оставили меня равнодушным. Я даже приобрел некоторые познания в различных областях венецианского искусства. Я не равнодушен к дивному изяществу кружев или хрупкому совершенству хрусталя. История старой Венеции, Венеции масок и серенад, мне стала достаточно близкой во всех мелочах своих нравов и обычаев. Я читал президента де Бросса и хорошо познакомился с Казановой, но в сущности мне достаточно Венеции самой по себе, и у меня нет потребности обращаться к ее прошлому, чтобы почувствовать все очарование живой Венеции.