Увидев меня, он призывно замахал рукой, крикнул:
— Русский!
Я подошел ближе, подтвердил:
— Русский… С Дона…
— О-о-о… Тихия Дон… Шолохов… Казаци…
Мужчине за пятьдесят. У него почти совсем седая голова, улыбчивые, веселые глаза. Полнота его не грузна, не лишает подвижности. Он крепко жмет мою руку:
— Добре дошли, друга́рю… Аз есм войник… Солдат, против фашистите… Окопи…
Он закатывает рукав на сильной бронзовой руке и приоткрывает глубокий шрам — такой след оставляет при вылете разрывная пуля дум-дум.
— Аз се ка́звам Пе́нчо…
Ага, значит, его зовут Пенчо. Мы познакомились.
— Поча́кай, другирю, — просит Пенчо подождать его и легкой походкой идет в сторону виноградника.
— Почакай… — сверкнула издали белозубая улыбка из-под седеющих усов.
Вскоре он принес бокастый кувшин — домаджан — в плетенке. При виде этого вместительного домаджана у меня дрогнуло сердце. Но отступать было поздно. Вино походило на донское, только, пожалуй, было потемнее и менее терпкое. Мы долго засиделись с Пенчо и — вот чудо! — легко понимали друг друга.
— Мо́ят пра́дедо зае́дно със Скобелев разби́вал турци́те… Шипка твоя и моя…
Да, его и моя.
Несколько дней назад я был на Шипке — святом и гордом перевале. И невольно думал там: как надо каждому, и сейчас, и всегда, беречь в сердце своем шипкинскую высоту, ее призыв к величию духа, щедрости сердца.
Долго стоял я у окопа, вырубленного там, наверху в скале, у обелиска со львом, возле гробницы. Вглядывался в лица, высеченные из камня: опершись о ружья, сурово и печально замерли рядом, словно догадываясь, что не уйти им отсюда, засыпаемые снегом русский и болгарский солдаты. Может быть, один из них и есть прадед Пенчо! Может быть, это его родич мальчишкой во время Крымской войны переплывал Дунай, чтобы принести нам важную весть о готовящемся турецком нападении?
И, конечно же, в Габрово, в сквере, стоял, как и я, под могучими кедрами один из Пенчо, читая надпись на могильной плите: «Умер от ран на 21-м году жизни, при защите Шипки — прапорщик Всеволод Кобылянский из 56-го пехотного Житомирского полка… Сыну и боевому товарищу».
А мой новый другар, словно угадав эти мысли, сказал с силой:
— «Тоз, кой-то падне в бой за свобода, той не умира!»[2].
Пенчо, Пенчо, мы с тобой действительно кровные братья!
Его добрые зеленые глаза светятся, как виноградины на солнце. Но пора и расставаться. Мы обнимаемся.
— Стременную, — говорю я, поднимая бокал, скорее похожий на вазу для цветов.
— Последка, — понимающе улыбается Пенчо.
Рука моя случайно нащупывает деревянную игрушку в кармане. Я достаю ее:
— Вот… повезу домой…
Он смеется озорно:
— Българин! — И вдруг просит серьезно: — Друга́рю Бо́рис, наречи его Пе́нчо… Ако заболеешь, вместо теб понесе он боле́ста… Погля́днешь, меня вспомнишь…
Он стоит на моем рабочем столе — веселый Пе́нчо: задиристый нос репкой, пальцы рук, спрятанные в белых рукавах, наверно, такие же узловатые, коричневые, как у далекого друга. Он хмурится, если я не работаю, одобрительно подмигивает, когда дело идет на лад.
Я люблю мысленно поболтать с ним о сокровенных вещах, вспомнить сентябрьский виноградник под Варной, помечтать о том, что мы еще встретимся.
Мы и дети
Четыре часа Леночкиной жизни
Медленно приоткрывается дверь в коридор. В нее боком протискивается девочка лет четырех. Заметив неподалеку большую лохматую дворняжку, она опасливо отступает за дверь. Собака продолжает дремать, уткнувшись мордой в лапы, и девочка, осмелев, снова появляется.
Осторожно, ставя носки чуть внутрь, проходит она мимо собаки. Дворняжка даже не поднимает голову.
— Моторочка, Моторочка, — на всякий случай заискивающе шепчет она. — Ты меня узнаешь! Я — Леночка Лосева.
Уже на пороге, чувствуя себя в безопасности, Леночка с сожалением говорит:
— Эх ты, Моторка! — и — захлопывает дверь.
Во дворе тихое майское утро, ярко светит солнце, чирикают воробьи.
С порога дома видно темно-синее-море.
Промыта ночным дождем зеленая трава на склонах лощин. Если бы не отдаленный звон трамвая, все окружающее скорее напоминало большое село.
Внимание девочки привлек шум за воротами. Она выглядывает на улицу, но мгновение прячется. По дороге идет девушка-милиционер, а мама говорила: «Вот ты мажешь тротуар мелом, и тебя заберет милиция».