— Ох, эта медицина. Вечно у них секреты, — сдержанно улыбнулся полковник.
И они уединились.
Ливенцов беспокойно переминался с ноги на ногу у входа, а я жадно вдыхал воздух жилища. Пахло восхитительно: живицей от стен, сложенных из сосновых бревен, свежеиспеченным хлебом и чистым бельем, которое утюжат на гладильной доске.
Запахи были удивительно знакомы, но перед моим внутренним взором мелькало почему-то лишь пламя, судя по своду, горевшее в русской печи, а может, в камине или плите.
На душе было тревожно и муторно.
Я интуитивно почувствовал, что на меня надвигается нечто таинственное, неизвестное, а оттого будоражащее душу почище любой видимой опасности…
Наверное, врач сказал Абросимову нечто неприятное, потому что полковник заметно помрачнел и нахмурился.
— Вы свободны, — сказал полковник врачу. — Ливенцов, ты тоже выйди. А нам сюда. — Он отворил вторую дверь.
За ней оказалась квадратная гостиная, меблированная по-казенному просто и недорого.
Теперь она превратилась в лазарет: на диване лежал мальчик с мокрым полотенцем на голове, возле него, на обычной солдатской тумбочке, стояли различные пузырьки с лекарствами и банки-склянки, а сидевшая рядом молодая женщина сосредоточенно разглядывала термометр.
— Здравствуйте… Ольга!
Полковник заслонил женщину своей спиной, и я видел только ее ноги и тонкую изящную руку, которой она поправляла подушку под головой мальчика.
— Как Андрейка? — спросил он заботливо.
— Спасибо, уже лучше, — коротко ответила она.
Я уловил в ее голосе какое-то странное напряжение.
— Все будет хорошо, все будет хорошо… — мягко сказал, будто промурлыкал, Абросимов. — А я к вам с гостем. Где вы там?
Он обернулся.
Я ступил вперед и посмотрел в глаза женщине. А затем перевел взгляд на Абросимова.
— Что все это значит? — спросил я внезапно севшим голосом.
И вдруг почувствовал, как в груди что-то больно повернулось, будто кто сдвинул замшелый камень, приросший к ребрам.
— Андрей?! — Женщина побледнела. — Ты… ты жив?!
— Кто… кто она? — спросил я у Абросимова.
Но ответить он не успел: коротко охнув, женщина потеряла сознание и медленно сползла с дивана на пол.
— Ливенцов! — заорал полковник, подхватывая бесчувственное тело. — Быстрее, черт тебя дери!
Ливенцов ворвался в гостиную с пистолетом в руках.
— Спрячь пугач! — рявкнул на него Абросимов. — Врача сюда. Поторопись!
— Врач уже ушел, но здесь Пестряга…
— Давай Пестрягу!
Солдатик нарисовался как ясное солнце в майский день — с плутоватой ухмылочкой на круглом лице и показной готовностью лечь костьми, если Абросимов этого пожелает.
— Ридикюль при тебе?
— Завсегда, товарищ полковник!
— Что там у тебя есть? Видишь, женщине плохо.
— Обморок, — деловито констатировал Пестряга, ковыряясь в сумке, похожей на невысокий сундучок с множеством отделений. — Счас у нее все будет так, как у баронессы на Ямайке… Нашел! Во!
Он ткнул едва не под самый нос полковнику квадратный флакон с прозрачной жидкостью.
— Эта штука даже начфина по утрам поднимает, а что говорить про эту малявку…
Он намочил жидкостью из флакона ватку и поднес ее к ноздрям женщины. В комнате резко запахло нашатырем.
Она дернула головой, пытаясь отодвинуться, и открыла глаза.
— Я же говорил! — торжествовал Пестряга. — Прочихается и будет словно новая копейка. У нас мужики потребляют нашатырь с водой для похмелки. Все как рукой снимает. Главное — знать дозу.
— Это где — у вас? — спросил, прищурившись, полковник.
Пестряга смешался, засуетился, сделал вид, что не услышал вопроса…
— Может, тебе нужно уши на губе[1] прочистить? — ехидно осведомился Абросимов.
— Ну, в этом… на складах, — мрачно буркнул, не поднимая глаз, Пестряга. — Наши «куски»…
— Как?
— Извините, товарищ полковник, — прапора![2] А что? У них работенка не бей лежачего; ну, бываем… У всех бывает…
— С-сукины дети… — покачал головой Абросимов. — Ладно, выметайся отсюда. И будь поблизости.
— Слушаюсь!
Снова повеселевший Пестряга исчез со скоростью звука. За ним вышел и Ливенцов, смотревший на меня подозрительно и с явным предубеждением.
— Кто она? — снова спросил я полковника, с невольным страхом ожидая ответа.
— Что с ним?! — подала голос и женщина.
Встряхнув головой, она с помощью Абросимова поднялась с ковра и подошла ко мне.
— Живой… — тихо сказала она.