— [Если], провеивая мякину, засоришь глаза, — сказал Лаоцзы, — то небо и земля, [все] четыре страны света поменяются местами. [Если] искусают комары и москиты, не заснёшь всю ночь. [Но] нет смуты большей, чем печаль о милосердии и справедливости {19} — [она] возмущает моё сердце. Если бы вы старались, чтобы Поднебесная не утратила своей простоты, вы бы двигались, подражая ветру, останавливались, возвращаясь к [природным] свойствам. К чему же столь рьяно, будто в поисках потерянного сына, бьёте во [все] неподвижные и переносные барабаны? Ведь лебедь бел не оттого, что каждый день купается; а ворона черна не оттого, что каждый день чернится. Простота белого и чёрного не стоит того, чтобы о ней спорить; красота имени и славы не стоит того, чтобы её увеличивать. Когда источник высыхает, рыбы, поддерживая одна другую, собираются на мели и [стараются] дать друг другу влагу дыханием, слюной. [Но] лучше [им] забыть друг о друге в [просторах] рек и озёр.
Повидавшись с Лаоцзы, Конфуций вернулся [домой] и три дня молчал.
— С чем [вы], учитель, вернулись от Лаоцзы, — спросили ученики.
— Ныне в нём я увидел Дракона {20}, — ответил Конфуций. — Дракон свернулся [в клубок], и образовалось тело, расправился, и образовался узор, взлетал на облаке, на эфире, кормился от [сил] жара и холода. Я разинул рот и не мог [его] закрыть. Как же мне подражать Лаоцзы!
— В таком случае, — спросил Цзыгун, — не обладает ли тот человек неподвижностью Покойника и внешностью Дракона, голосом грома и молчанием пучины, не действует ли подобно небу и земле? Не удостоюсь ли и [я], Сы, [его] увидеть? И от имени Конфуция [Цзыгун] встретился с Лаоцзы.
Лаоцзы только что уселся на корточки в зале и слабым голосом промолвил:
— Годы мои уже на закате, и [я] ухожу. От чего вы [хотите] меня предостеречь?
— Почему только [вы], Преждерождённый, считаете, что три Царя и пять предков не были мудрыми? — спросил Цзыгун. — Ведь [они] управляли Поднебесной по-разному, слава же им выпала одинаковая.
— Подойди поближе, юноша, — сказал Лаоцзы. — Почему ты считаешь, что [управляли] по-разному?
— Высочайший передал [власть] Ограждающему, Ограждающий — Молодому Дракону, — сказал Цзыгун. — Молодой Дракон применял силу физическую, а Испытующий — военную. Царь Прекрасный {21} покорялся Бесчеловечному и не смел ему противиться. Царь Воинственный пошёл против Бесчеловечного и не захотел [ему] покориться. Поэтому и говорю, что по-разному.
— Подойди поближе, юноша, — сказал Лаоцзы. — Я тебе поведаю, [как] управляли Поднебесной три владыки и пять предков. Жёлтый Предок, правя Поднебесной, привёл сердца людей к единству, [Когда] родители умирали, [дети] их не оплакивали и народ [их] не порицал. При Высочайшем в сердцах людей Поднебесной [появились] родственные чувства. [Если] из-за смерти своих родителей люди придавали меньшее [значение] смерти чужих [родителей], народ их не порицал. При Ограждающем в сердцах людей Поднебесной [зародилось] соперничество. Женщины родили после десяти лун беременности, дети пяти лун от роду могли говорить; ещё не научившись [смеяться], начинали узнавать людей и тогда стали умирать малолетними. При Молодом Драконе сердца людей Поднебесной изменились. У людей появились страсти, а [для применения] оружия — обоснования: убийство разбойника не [стали считать] убийством. Разделили на роды людей и Поднебесную [для каждого из них свою]. Поэтому Поднебесную объял великий ужас. Поднялись конфуцианцы и моисты. От них пошли правила отношений между людьми, а ныне ещё и [отношений] с жёнами. О чём ещё говорить! Я поведаю тебе, как три владыки и пять предков наводили порядок в Поднебесной. Называется — навели порядок, а худшего беспорядка ещё не бывало. Своими знаниями трое владык наверху нарушили свет солнца и луны, внизу — расстроили сущность гор и рек, в середине — уменьшили блага четырёх времён года. Их знания были более ядовиты, чем хвост скорпиона, чем зверь сяньгуй {22}. Разве не должны они стыдиться? Ведь не сумев обрести покой в собственной природе, [они] сами ещё считали себя мудрецами. Они — бесстыжие!
Цзыгун в замешательстве и смущении остался стоять [на месте].
Конфуций сказал Лаоцзы:
— [Я], Цю, считаю, что давно привёл в порядок шесть основ: песни, предания, обряды, музыку, гадания, [хронику] «Весна и осень». Достаточно хорошо понял их причины, чтобы обвинить семьдесят двух царей, истолковать путь ранних государей, выяснить следы [деяний] Чжоу [гуна] и Шао [гуна]. Но ни один царь ничего [этого] не применил. [Как] тяжело! [Как мне], учителю, трудно убеждать, [как] трудно разъяснять учение!
19. В учении Конфуция Лаоцзы видит причину таких же бедствий для людей, как для рыб, очутившихся на мели.
20. После этой встречи Конфуций отзывается о Лаоцзы с преувеличенной похвалой <(см. также стр. 241–242)>, но сомневается в том, что сумеет ему подражать.
21. Царь Прекрасный (Вэнь ван) — отец Воинственного, основателя чжоуского царства. Прекрасный обожествлялся конфуцианской традицией (см. «Лецзы» гл. 1, прим. 58, гл. 3, прим. 12).
22.