При новом главнокомандующем были изменены правила сбора податей. До 1803 года казенные крестьяне платили их натурой — зерном, вином, медом, домашним скотом и т. д. Раскладка, сам процесс сбора, доставка, хранение и учет были чрезвычайно сложным делом. По высочайшему повелению налог обращался в денежную форму, причем размер его определялся по так называемым средним справочным ценам. В тех случаях, когда доставка зерна оказывалась удобной, сохранялись платежи хлебом, но сбор меда, вина, скота и т. д. полностью отменялся. Чтобы оградить селян от произвола чиновников, устанавливался фиксированный объем налогов с каждой деревни, которая становилась основной податной единицей взамен двора, как это было ранее. Также устанавливалась круговая порука крестьян и уменьшались недоимки. Для того чтобы привлечь на свою сторону дворян, многие из которых недоверчиво и даже враждебно относились к новой власти, Цицианов 21 марта 1803 года предписал исправникам оказывать содействие помещикам в сборе налогов с подвластных им крестьян «и в случае упорства сих последних, назначать военные экзекуции»[532].
Петр Великий, как известно, для реализации своих великих идей не гнушался собственными руками ковать, плотничать, рвать зубы, чертить проекты кораблей и зданий, писать законы и служебные инструкции. В условиях дефицита административных ресурсов, при пассивном и активном сопротивлении новшествам, которое оказывали практически все слои населения, высший представитель коронной власти на окраинах империи вынужден был уподобляться легендарному царю-реформатору. И это не являлось нечаянной или намеренной пародией на великого человека. Напротив, здесь со всей полнотой проявлялась практика модернизации по-российски, когда единственным сторонником преобразований являлось правительство, а вся остальная страна с большей или меньшей покорностью выполняла волю монарха. Главнокомандующий читал рапорты об опытах по производству шелка, определял порядок действий чиновника, присланного для наблюдения за изготовлением шелка-сырца, обращался к управляющему Александровскими прядильно-ткацкими фабриками с предложением наладить промышленное производство ниток в Грузии, чтобы вывозить в Россию не сырье, дающее немало отходов, а готовую продукцию. Не укрылось от Цицианова, что местные жители использовали лен только для производства масла, собирая для этого семена и оставляя на полях стебли, из которых получают волокно. Изготовление на месте льняного холста избавляло казну от дорогостоящих поставок этих тканей из России, решало проблему с обмундированием. Главнокомандующий приказал найти в частях солдат и казаков, знающих способы обработки льна, и использовать их в качестве инструкторов для местного населения. 22 августа 1805 года он потребовал, чтобы каждый крестьянин в Грузии хотя бы одну меру площади засеял этой технической культурой. Примечательно, что в бумагах о распространении льноводства нет ни слова о возможных выгодах самих крестьян; самый используемый глагол — «принудить». Распоряжение горийскому капитан-исправнику Крушкову о присылке саженцев сопровождалось подробным «Наставлением о пересадке деревьев»: «1) вырывать деревья каштановые толщиной в руку; 2) заметить на дереве ту сторону, которая на полдень крестом, назнача оный ножечком; 3) больших и толстых кореньев не беречь, а беречь тонкие, которые по самым концом дерева; 4) обвернуть коренья сеном или навозом, увязать чем-нибудь; 5) везти не в мороз и не в солнечный день по берегу; 6) числом до 10 деревьев таких потребно; 7) выбирать деревья хорошие, а не диких каштанов, а тех, что едят»[533].
Вся многотрудная и многогранная деятельность Цицианова разворачивалась на фоне того, что на столе у Александра I уже весной 1804 года лежал рапорт с его прошением об отставке. Доброе отношение императора, как известно, имело двойное действие. Человек, как тогда говорили, «в ходу» приобретал вес в обществе и в правительственных кругах вне прямой зависимости от своего официального поста. В то же время он становился конкурентом для других претендентов на эту позицию и объектом для нападок со стороны тех, кто не рассчитывал занять его место, но просто по характеру своему болезненно переживал любой чужой успех. Ф.В. Ростопчин, хорошо знавший придворные нравы, писал Цицианову 25 марта 1803 года: «Ко мне пишут, что Государь весьма часто говорит с удовольствием о тебе и находит особую приятность в твоих донесениях. Дай Бог, чтобы похвалы сии не вооружили тех, коих не хвалят; а у нас из того и бьются, и дерутся»[534]. Два месяца спустя Ростопчин уже тревожился: «…граф Валериан Зубов в большом ходу, и Державин совершенно ему предан; а как Коваленский — тварь первого, то не удивляйся, что он в Петербурге сильно поддержан»[535]. Несмотря на мощь правительственной группировки, на которую опирался Цицианов, его противникам удалось в середине 1803 года поколебать уверенность Александра I в решении по поводу назначения нового главнокомандующего на Кавказе. В августе—сентябре 1803 года в Москве и Петербурге открыто заговорили о возможной отставке Цицианова. Даже назывался преемник — князь генерал Дмитрий Михайлович Волконский. Ф.В. Ростопчин, знаток придворной «кухни», сетовал по этому поводу: «Горько, что стечение многих обстоятельств довело Государя до того, что он не властен в своем хорошем, ни в дурном расположении к людям. Он окружен людьми, кои меньше всего о нем думают». Ростопчин даже приготовил в своем доме комнаты для друга, который вот-вот вернется с Кавказа[536].