— Русский мужик. Вот кого на трон бы. Зачем служим немке?
Когда Пугачева везли в Москву на двухколесной арбе, в клетке, Трубецкой даже пытался устроить ему побег, но не получилось, и попытка, к его счастью, осталась незамеченной. А когда на Болотной площади в Москве при огромном скоплении народа голова Пугачева откатилась от тела, Дмитрий Васильевич плакал и среди кучки единомышленников скрипел зубами:
— Покатятся и их головушки, придет пора!
Но бунтовщика из него не получилось, после тридцати лет он стал бражничать и едва не прокутил все богатства, собранные его предками.
От этого Дмитрия Васильевича произошел прапрадед Бориса Николаевича — Кирилл Дмитриевич. С детства болезненный, он тем не менее являл стойкий и боевой характер. Горячий поклонник Наполеона и столь же не хладный ненавистник Романовых, он, однако, участвовал в Бородинском сражении, в коем и погиб геройски, защищая нелюбимую Россию от наполеоновской Франции, пред которою восторженно трепетал.
Ровесник Пушкина, прадед Бориса Николаевича, Василий Кириллович, как и его отец, слывший отъявленным галломаном, никогда не имел склонности к военной карьере, писал стихи и считал свои окропленные вдохновением строки во сто крат лучше пушкинских. Он даже издавал свои произведения под ярким псевдонимом Аполлон Трубящий, но их почему-то никто не ценил, не читал, не хвалил.
— Немудрено, — говорил Василий Кириллович, — коли в Отечестве нашем процветают ничтожества с бакенбардами.
Поэтические сборники Аполлона Трубящего «Марево зари», «Туманы и росы», «Песня соловья», «Колокол надежды», поэмы «Веспасиан» и «Калигула», роман в стихах «Олег Печенегин» и другие сочинения так и не вошли в сокровищницу русской литературы, точнее, как он уверял, вошли, но в ту заветную кладовую поэзии, которую откроет и войдет в нее один только Господь Бог. Ведь недаром Он спас поэта от участия в восстании на Сенатской площади, куда тот стремился попасть, но по пути ему перешла дорогу баба с пустыми ведрами, и он вернулся домой, не то бы делить ему сибирские уроки с другим Трубецким, известным декабристом. А так он остался в городе на Неве и продолжил свое соперничество с «потомком негров безобразных».
Автора непризнанных толпою шедевров неизменно утешала и поддерживала любящая супруга Елизавета Семеновна, которую он ласкал семейной присказкой:
— Лизавета, Лизавета, моя сладкая конфета.
Она была намного моложе своего мужа, и если Василий Кириллович родился в один год с Пушкиным, то дедушка Бориса Николаевича появился на свет как раз в тот год, когда солнце русской поэзии закатилось, подстреленное на Черной речке французским шуаном. И, как ни странно, ненавидя своего соперника, Аполлон Трубящий дал новорожденному сыну имя Александр. Впрочем, как видим, подобные противоречия нередко проявлялись в семействе Трубецких.
Василий Кириллович стал автором нового презрительного прозвища Романовых.
— Что может быть путного в России, покуда в ней царят ромашки! — произнес он однажды, и домочадцы мгновенно с восторгом подхватили новую, цветочную классификацию царствующей династии.
При нем же в семействе Трубецких галломания сменилась англоманией, в доме заговорили по-английски, обращались друг к другу только на «вы», носили платья исключительно лондонского покроя, ели бифстейки, порридж, фиш, пили не чай, а ти, не молоко, а милк, не пиво, а стаут или эйл, неукоснительно соблюдали файф-о-клоки, а когда дождь лил как из ведра, у Трубецких он падал кошками и собаками. В церковь ходить окончательно перестали, поскольку Православие немедленно нуждалось в реформе наподобие англиканству, во главе с архиепископом Кентерберийским, в русском варианте — Александро-Невским, а пока таковой нет, то и ретроградские русские храмы следовало «to ignore». Вместо «Боже, Царя храни, сильный державный...» Трубецкие пели «God, save and shield the Tsar, mighty and sovereign...»[5]
Надежда на превращение Российской империи в United Kingdom of Russia, Syberia & Turkeystan[6] рассветным лучом проклюнулась, когда началась война за Ясли Господни, которую европейцы стали называть Восточной, а в России — Крымской. Встретить дорогих англичан в Крым отправился восемнадцатилетний Александр Васильевич, он участвовал в Балаклавском сражении и с восторгом видел знаменитую атаку легкой британской кавалерии под убийственным перекрестным огнем орудий и пехоты, про которую французский генерал Боске сказал: «Это великолепно, но это не война, это безумие». Молодой Александр Трубецкой лично застрелил одного из лихих всадников, посланных в бой лордом Регланом, и вернулся с войны, еще больше обожая все английское. Со временем на самом видном месте в гостиной он повесил копию картины Вудвилла «Атака легкой кавалерии».