— Мама!
— Марго, может, ты несправедлива? Вряд ли nos petite fille[10] станет нас обманывать столь коварно.
Ли покраснела, потому в лисьей голове у нее рыжим огоньком промелькнуло: «Еще как стану!»
— И все же хотелось бы знать подробности ночных похождений, — сердито произнесла генеральша, отпуская руку дочери.
— Мы просто катались по городу. Гуляли по ночному саду. Любовались водопадом, озаренным луною. Говорили о поэзии.
— На китайском?
— Отчего же? Молодые люди хорошо образованы, мы вели беседы по-французски. Они бывали в Европе. Мы говорили о памятниках архитектуры, об Эйфелевой башне...
— Которую я терпеть не могу! — фыркнул Александр Васильевич.
— А мне она нравится, — сказала дочь.
— Мне, кстати, тоже, — сказала жена. — Но как мы объясним Борису Николаевичу твое беспримерное ночное гулянье?
— Позвольте, я сама объяснюсь со своим женихом.
Произнести последнюю фразу лисе удалось столь искренне, что родители вдруг рискнули поверить ей.
— Хорошо же, негодная, ступай и поспи в своей спальне, а я распоряжусь, чтобы дверь закрыли на ключ, — сказала мать.
И лиса отправилась в свою норку, где поспешила лечь в кровать. Сон овладевал ею, ведь в том райском саду она не так-то и много поспала на коленях у Ронга. Но она не засыпала, ожидая, когда в двери щелкнет ключ, превращая ее в затворницу. Ждала, ждала да и уснула, не дождавшись. Упала в сон, тотчас выскочила из него и увидела яркий свет полудня, а напольные огромные часы сообщили ей, что она в единый миг проспала пять часов. Первым делом Елизавета Александровна подбежала к двери, толкнула ее и обнаружила, что угрозы матери не исполнились, спальня не стала тюрьмой.
— Это очень хорошо! — обрадовалась девушка, весело подходя к окну и выглядывая во внутренний дворик консульства.
В воздухе все еще довольно сильно пахло вчерашним пожаром. Слышался недовольный голос генерала:
— Нет, в такой вонище жить нельзя. Надо переезжать на эту русскую улицу. Как бишь ее?..
— Авеню Жоффр, — отвечал голос Маргариты Петровны.
* * *
В три часа дня в домовой церкви российского консульства не было ни души, только протоиерей отец Лаврентий Красавченко и генеральская дочь Елизавета Донская. Они стояли в углу церкви как два заговорщика.
— Повсюду до сих пор пахнет горелым, даже здесь, в консульском домовом храме... — сказал отец Лаврентий.
— Что же ты не отвечаешь на мои вопросы, отец Лаврентий? — сердито спросила девушка.
Священник долго молчал, потом заговорил решительно:
— Ты — моя озорная голубка, душой чистая и светлая. Трубецкой тебе не пара. Я вижу его насквозь. Да он и не скрывает своего презрения к Православию, преклоняется перед Англией, открыто говорит, что у нас надо ввести Русскую протестантскую Церковь. Нас с отцом Иоанном называет попиками. Я сам слышал.
— Да он просто противный, вот и все. Лощеный красавчик. Ненавижу таких, — сказала Елизавета Александровна.
— Ненавидеть не надо, Господь не велел. — Отец Лаврентий тяжело вздохнул, будто сожалея, что Господь запретил ненавидеть тех, кто вам неприятен. Он лично слышал, как Трубецкой в разговоре с кем-то назвал его забулдыгой.
* * *
Справедливости ради следует признать, что отец Лаврентий и впрямь имел пагубное пристрастие, появившееся несколько лет тому назад. История отца Лаврентия такова. Предки его происходили из кубанских казаков, но сам он родился в Ярославле и там же потом сделался священником. Женился на благочестивой девице Домне Алексеевне, не очень красивой, но обладавшей приятным, почти детским голосом и, в полном соответствии с именем, весьма домовитой. Она родила ему двух сыновей да двух дочерей, в доме всегда был порядок — чего еще, казалось бы, желать! Но когда дети выросли и зажили своей жизнью, а отец Лаврентий с Домной зажили жизнью внуков, в один ненастный день случилось нечто странное. «Какой неприятный у нее голос!» — вдруг однажды, ни с того ни с сего, подумал отец Лаврентий.
И чем дальше, тем больше стал раздражать его голос жены. Некогда он умилялся детскостью этого голоса. стоило закрыть глаза — и представлялось, что жена гораздо красивее, не так располнела, что она стройна и молода. Но теперь он стал видеть чудовищное несоответствие тучной и некрасивой женщины с ее голосом девочки. И в один еще более ненастный день отец Лаврентий откровенно признался себе, что не любит свою жену, что он постоянно думает о ней: «Зачем ты такая жирная! Зачем не смиряешь себя, когда жрешь так много! Зачем не видишь в зеркале, что тебе давно пора питаться одной водой да сухарями! Зачем при этом говоришь таким голосом, ровно ребенок!»