— Что же скажешь мне? Как быть мне, старому? — спросил отец Лаврентий, окончив свою внезапную исповедь.
— Смеетесь? — спросила она. — Какой же вы старый?
— Изволь отвечать на мой вопрос, а тогда я отвечу на твой.
— Что вам делать? А очень просто: исполнить мою просьбу. А тогда к вам все и вернется.
— Ты в это веришь?
— Безусловно!
Он внимательно посмотрел на нее, увидел в ее глазах искренность, и вдруг ему стало необыкновенно легко на душе.
— Ну, вот что, — сказал он весело, — была не была! Если он согласится, мы его быстро покрестим, и сразу же я вас тайно обвенчаю. Как, говоришь, зовут твоего Мяу-Мяу?
— Ронг Мяо.
— До чего же смешные бывают у них имена! Ронг Мяо? В крещении будет Ро-ман.
— Спасибо, отец Лаврентий! — И Елизавета Александровна, радостно подпрыгнув, поцеловала священника в щеку, а ему на секунду показалось, что пахнуло ландышами.
* * *
Выйдя из церкви, Ли нос к носу столкнулась с собственным отцом.
— Ты что, была в храме? — опешил Александр Васильевич.
— Конечно, папа, — засмеялась девушка. — Если я выхожу из храма, стало быть, перед этим я в нем была. Неопровержимые законы физики.
— Но что ты там делала? Доселе я как-то не замечал за тобою религиозного рвения.
— Я исповедовалась.
— Отцу Лаврентию? И в чем же?
— Ты забыл о тайне исповеди.
— Хм, хм... И то верно.
— Но тебе, как отцу, признаюсь. Исповедовалась в недостаточном почтении к родителям, в непослушании их, в ретивости и своенравии. Ты доволен?
— Вполне. Но учти, после того как ты в чем-то исповедовалась, следует не повторять грехов, упомянутых на исповеди.
— Я знаю. Тебе бы пошло быть священником, кстати. Такой же тучный, бородатый.
— Значит, отныне будешь послушной и покорной воле родителей?
— Буду.
— Прекрасно. Мы только что беседовали с Борисом Николаевичем, он очень рад твоему решению, официально просил твоей руки. Ты не представляешь, как он несказанно рад!
— Представляю. В конце концов, я не такая уж и дурнушка.
— Ты егоза! И несносная девчонка. Он хочет теперь поговорить с тобой. Готова ли ты через час встретиться с ним наедине?
Ли не могла долго сохранять неискренность и потому откровенно сморщила нос при такой просьбе родителя. Но тотчас махнула рукой:
— Трем смертям не бывать, а одной не миновать. Через час так через час. Нет, лучше через два.
— Даже и не верится. Слава Тебе, Господи! — шептал Донской, глядя вслед удаляющейся дочери и размашисто осеняя себя крестными знамениями.
* * *
Узнав от генерала неожиданную приятную новость, Борис Николаевич Трубецкой воспрянул духом. Неужто злодейка судьба наконец-то решила рекупировать все его страдания, возместить все нанесенные ею пощечины?
Он тотчас заказал себе ванну и, нежась в ней, оттаивал, отмокал, размягчал свой черствый сарказм, давно поселившийся в нем по отношению к жизни. Уходили головная боль и отчаяние, переставало мучить горькое похмелье. Мысли зашевелились в мозгу, как муравьи в муравейнике.
Предстоящий разговор... Он должен быть недолгим, но точным, как удар саблей... Ну, нет, полковник, оставьте ваше солдафонство. Как росчерк пера. Стремительный, красивый, изящный, с необходимыми, но не обременительными вензелями. Сказать о своей судьбе. Но не кирпичами, доставленными с развалин. Было бы, конечно, хорошо, чтобы она его за муки полюбила, но, помнится, конец у той истории, рассказанной великим англичанином, был не веселый. Нет, разговор о предыдущей жизни должен быть... должен быть... как атака легкой кавалерии в Балаклавском сражении. Опять солдафонство! Как легкая рябь холодного ветерка на поверхности пруда. Того самого, в котором якобы утонула неверная Нэдди.
Начищенный, намытый, сверкающий и почти без следов ночного пьянства, явился полковник Трубецкой на свидание с невестой. Щека его все еще горела стыдом от пощечины певички, но легкий ветерок, гуляющий по саду консульства, остужал кожу, и Борис Николаевич старался не думать обо всем своем предыдущем ненако. Он ждал счастья.
Когда в саду появилась Ли, он тотчас с усмешкой понял, откуда она пришла.
— Здравствуйте, Ли, — улыбаясь, приветствовал он невесту.
— Good afternoon, mister colonel[11], — ответила дочь паркетного генерала.
— Готов сказать, откуда вы ко мне явились.
— Откуда же?
— Из «Барышни-крестьянки», сударыня.
Ли рассмеялась. Он угадал. Она нарочно размалевала себе лицо и навела сатирическую прическу, уподобясь героине веселой пушкинской повести.