— Как это интересно! Я и не знала. Ты знал об этом, Эрнест?
— Конечно, знал. А самые древние ирландцы похожи на большинство китайцев, как я. У меня, кстати, и фамилия китайская.
— У вас? А какая?
— Хемин Гуэй.
— А ведь и вправду! Или вы придумываете все?
— Не более, чем вы, милая Ли.
— А каков род ваших занятий, мсье Хемин Гуэй?
— Он журналист. Корреспондент газеты «Торонто стар». Но смею вас уверить, в будущем из него получится великий писатель.
— Мы будем следить. Как вы говорите? Хемин Гуэй?
— Именно так. Хемин Гуэй.
— Только слитно, в одно слово.
— По-китайски это означает «человек, чьи слова вызывают восхищение», — мигом соврала Ли.
— А мое имя — Хедли — тоже очень красивое, только я не знаю, как его перевести на французский. А полное мое имя — Элизабет Хедли.
Ли чуть не выпалила: «Я тоже Елизавета!» — но вовремя вспомнила о своем вранье, что она истинная китаянка.
Расхваливаемый американцем шукрут впечатления не произвел.
— Это же просто кислая капуста, которую отварили и поверх нее насыпали ветчины и колбас, — сказала Ли Ронгу по-русски. — В Москве такое подавали разве что в самых дешевых трактирах. Под дешевую водку.
— Как вам шукрут? — спросил американец по-французски.
— Formidable![14] — слукавила Лиса, а по-русски добавила: — Вот уж действительно, формидабль какая-то, а не ресторанное блюдо.
И все было хорошо до тех пор, покуда в «Клозери де лила» не вышла на сцену китайская певица, не первой молодости, но красивая. При ней был небольшой оркестрик из китайских народных инструментов — янцинь, баньху и флейта, а за пианино сидел один и тот же француз, аккомпанировавший предыдущим исполнителям. Она запела грустную и красивую песню на китайском языке. Посетители ресторана, доселе оживленно болтавшие, попритихли, внимая низкому и печальному голосу китаянки.
— О чем она поет? — спросил Эрнест, и Ронг тотчас принялся переводить:
— Ее сердце разговаривает с ногами, руками и головой. Сердце спрашивает, почему они еще способны ходить, действовать, думать. В то время, как тот человек, которого сердце любит, перестал являться на свидания. И сердце не хочет больше работать бесполезно. Оно привыкло стучать в такт другого сердца. А другое сердце отныне бьется для другой женщины.
— Потрясающе! — воскликнул будущий писатель. — Какая поэзия!
Певица продолжала петь и вдруг увидела Ронга. Голос ее задрожал, и она с трудом смогла справиться с волнением, допела свою грустную песню. Низко поклонилась в ответ на бурные аплодисменты.
— Перед вами выступает певица из Шанхая, — объявил пианист. — Несравненная Лули!
Ронг сидел ни жив ни мертв. Ли, державшая его руку в своей, впилась ему в ладонь ногтями.
— Вас зовут Ли, ее — Лули, а сидим мы в «Клозери де лила», — усмехнулся американец Эрнест.
— А что значит «Лули»? — спросила Хедли.
— Я не знаю, — пробормотал Ронг.
— Он знает! — Голос Ли не предвещал ничего хорошего. — Мяу, что значит имя «Лули»?
— Влажный жасмин, — промолвил Ронг, готовый провалиться под землю, в чрево Парижа.
— Влажный жасмин! — с ненавистью повторила Ли по-русски.
— Быть может, пойдем отсюда? — предложил ей Ронг по-китайски.
— Отчего же? — сказала Ли по-французски. — Я очень хочу послушать, как поют влажные жасмины.
Китаянка пела другую песню, и Эрнест поинтересовался, какие в ней слова. Нехотя Ронг стал переводить:
— Самка соловья влюбилась в сокола. Вокруг нее множество соловьев, и все они поют для нее. Один лучше другого. Но она разлюбила соловьиное пение и мечтает только об одном — поскорее увидеть, как в небе летает сокол. И бьет добычу.
— Тоже красиво, — оценил американец.
— Только перевод не точный, — зло сказала Ли. — Самка соловья влюбилась не в сокола, а в тигренка.
— В тигренка? — с недоумением переспросила Хедли.
— Не хочу больше ее слушать! — капризно топнула ногой Ли. — Мне в Китае надоело китайское пение, а тут еще и в Париже его выслушивать. Ронг, расплатись, пожалуйста. Простите, но меня тошнит.
— Заболело сердце? — встревоженно переспросил Эрнест. Он явно еще не знал, что французское выражение «j’ai mal au cœur» означает не «боль в сердце», а «тошноту».
Из Монпарнаса в Пасси шли пешком, долго молчали. Ронг ожидал, что сейчас грянет буря, такая же, как в Индийском океане, на «Тайпине», когда плыли от Цейлона к берегам Африки. Но когда дошли до улицы Ренуар, Ли остановилась и вдруг посмотрела на мужа не то чтобы с лаской, но и без злобы.