— Вот именно! — вся тряслась от негодования Зинаида Николаевна, и Лиса подумала, что она очень похожа на змею, одну из тех, что напугали ее в Сингапуре. — Не представляйтесь наивным, Алексей, у вас это плохо получается.
— Нет, я не думаю, что они агенты красного Кремля, оставьте! — снова махнул рукой Алексей Николаевич, как машут артиллеристы, отдавая команду «огонь!» — Они говорят мудрые вещи.
— Устрялов и вся его гоп-компания? — фыркнул Иван Алексеевич. — Что же вы подразумеваете под их мудростью? Дурацкую редиску?
— А почему это она дурацкая? — шел напролом Толстой. — Я тоже верю, что Россия только снаружи красная, а внутри по-прежнему белая. Да и не в этом даже суть — красная, белая. А суть в том, что они делают упор на национализацию большевистской революции.
— Ах, ах, национал-большевизм! — закатила глазки Зинаида Николаевна. — Держите меня, я сейчас упаду.
— Да вы давно уже упали и не можете встать, все вы! — гневно обличал Алексей Николаевич.
— Нет, господин Толстой... Точнее, товарищ граф! Нам с вами не по пути, и ни в какой ресторанчик мы с вами не пойдем. — Сингапурская змея резко развернулась и повлекла за собой мужа обратно через мост, на правый берег Сены, небрежно бросив через плечо: — Прощайте, друзья, рады были видеть вас у себя.
Оставшиеся смотрели вслед удаляющимся Дмитрию Сергеевичу и Зинаиде Николаевне.
— Вот тебе и отпраздновали четвертую годовщину, — печально произнесла Вера Николаевна.
— Что ты себе позволяешь, Алешка! — возмутился Иван Алексеевич. — Немедленно догони и извинись.
— И не подумаю.
— Щенок! Да эта женщина — величайший ценитель литературы, патриот России, тончайший знаток русской жизни, знаток человеческой психологии...
— Да какая там психология! Одно психоложество! Таскается от одного кавалера до другого. Сегодняшнего даже удержать не смогла. Сбежал, бедняга, еле ноги унес.
— А мне кажется, ему Тэффичка приглянулась, — засмеялась Наталья Васильевна. — Не зря они от нас откололись, ох не зря!
— Да они же в разные стороны... — сказала Вера Николаевна.
— В разные стороны, да по кривым линиям, — продолжала смеяться жена Толстого. — А кривые линии, разбежавшись, вполне могут сойтись.
— Алешка, ты подлец! — зло произнес Иван Алексеевич. — Ты должен немедленно догнать и извиниться. Подло кусать ладонь, с которой только что ел.
— Ладно уж, извинюсь, никуда не денусь, — набычился Толстой. — Только не сегодня. Завтра схожу к ним.
— Так что мы стоим тут? Идем в китайский ресторан или нет? — капризно спросила Наталья Васильевна.
— Пожалуй, на сегодня хватит увеселений, — сердито произнес Иван Алексеевич. — А то пуще прежнего рассоримся.
— Я тоже что-то подустала, — зевнула Вера Николаевна. — Двадцать минут одиннадцатого. Пойдем, Ян, домой.
— Доброй всем ночи, — откланялся Иван Алексеевич. — Алешка, надеюсь, ты еще не сегодня умотаешь?
— Куда?
— В свою Совдепию.
— Не знаю, не знаю, может, и сегодня.
— Тогда привет товарищу Троцкому! Оревуар! Или, как теперь принято говорить там, по-ка! — Последнее слово Иван Алексеевич произнес с необычайным артистизмом, будто аккуратно, без выстрела, но с легким хлопком открыл бутылку шампанского. И вторая супружеская пара стала удаляться по Йенскому мосту на правый берег Сены.
— Может, и мы тоже — chez nous?[15] — робко предложила Наталья Васильевна.
— Ну уж нет уж! — сердито-весело взревел Толстой. — Кутить так кутить, гулять так гулять! Вот так и четыре года назад все забились в свои уголочки, chez moi[16] да chez nous, а большевики и взяли нас тепленькими, сонненькими! Да здравствуют большевики, господа! — крикнул он нарочно с вызовом в сторону проходящей мимо еще одной русской компании.
Оттуда злобно зыркнули в его сторону и прибавили шагу.
— Алешка! Побьют! — рассмеялась Наталья Васильевна.
— Кишка тонка, — махнул артиллеристом Алексей Николаевич и крикнул вослед убегающей русской компании: — Трусы! Малохольные! Сеновал!
В поле его зрения возник продавец воздушных шаров, которые, как огромная свора собак, рвались с поводков, завидев в небесах добычу. Он поманил к себе француза, да и тот оказался русским. Толстой ему:
— Permettez, monsieur![17]
А тот ему таким тульским:
— Сильвуплю, — что оставалось только снова расхохотаться, а это Алексей Николаевич делал с удовольствием и постоянно.
— Сколько нас? Восемь? — глянул Алексей Николаевич на жену, Ли и Ронга.