Крот. И какие травы, и какие зерна, и какие фрукты она сама по себе производит без помощи искусства, чтобы они были пищей, пригодной и соответствующей сохранению жизни человека и поддержанию равновесия (temperatura) его организма?
Улисс. Разве не говорят, что первые древние люди того века, который называют Золотым, так жили?[22]
Крот. Эх, Улисс, ты объявляешь себя мудрецом и после этого веришь в эти басни?
Улисс. Ну, хотя в том, что ты говоришь, есть истина, [но] разве этот труд, который человек должен терпеть, обрабатывая и возделывая землю и поливая и охраняя лозы и прививая фруктовые деревья, не приносит с собой такое удовольствие и наслаждение, что, можно сказать, природа дала его человеку для его приятного времяпрепровождения и для того, чтобы он не жил в досуге, и для его блага и пользы? И что это истина, видно из того, сколь обильную награду плодами она дает затем [человеку] за его труды. Поэтому кажется, что не найти дела более сладостного, чем сельское хозяйство[23]. И, кроме того, природа сделала это, чтобы у человека было, где показать свои ум и искусство и то, насколько он стоит большего, чем вы, другие звери.
Крот. Напротив, чтобы он никогда не отдыхал и никогда не имел ни минуты покоя. И кроме этого, чтобы измучить его больше, она добавила ему страх перед недородом; так что, когда земля в неблагоприятные времена не дает один год столь щедро свои плоды, как она делает обычно, он живет все это время в страхе и боязни, как бы не умереть с голода, и не ест никогда куска без тысячи стенаний, чего не случается с нами, которые также при недостатке вещей [для пропитания] в [том] месте, где мы находимся, очень легко удаляемся в другое место.
Улисс. Да разве и мы не умеем также привозить вещи из тех стран, где они в изобилии, когда в наших странах неурожай?
Крот. И с каким трудом и опасностью на море и на земле и, что важнее всего, с каким душевным беспокойством? Ну, да хватит с тебя того, что жизнь ваша – не что иное, как постоянная борьба то с одним, то с другим, так что вы имеете полное основание плакать, когда рождаетесь (чего нет ни у кого из нас), обдумывая несчастное и ничтожное состояние, в которое вы вступаете[24].
Улисс. Этого мы не можем еще делать [при рождении], так как ничего не знаем, как тебе известно.
Крот. Хотя вы этого не знаете, вы начинаете чувствовать неудобство места, куда вы приходите жить; удобное для любого другого животного, оно (как я тебе сказал), для нас одних как бы неблагоприятно. И поэтому только вам дан плач от природы.
Улисс. Как только нам? Разве не плачет также и лошадь, согласно тому, что говорят, как я слышал?
Крот. Отнюдь [так] не думаю. Но полагаю, что слезы, падающие у лошадей иной раз из глаз, рождаются из избытка жидкостей, которые поднимаются в их голову из-за того, что лошадь – животное очень благородное; и если даже кто-то из них плачет, то происходит это из-за какого-то несчастья, которое с ней случается, как, например, смены хозяина или потери дружбы какой-то другой лошади, к которой она испытывала любовь, ведь по природе она очень способна любить. И она не делает этого [не плачет] сразу же, как рождается, как вы, у которых для этого есть хорошее основание, как я сказал тебе перед этим, если учесть [еще], что вы должны быть сразу же спеленаты и питаться из рук другого и не можете сами делать ничего из того, что соответствует вашей природе. Так что не утруждай себя более, Улисс, потому что я сам из тех, кто хочет скорее умереть, чем вновь стать человеком.
Улисс. Ну и ну, мой Крот, с тобой произошло, как с той устрицей, о которой я сказал: ты потерял одновременно с образом человека и разум. И если хочешь видеть, истинно ли то, что я тебе говорю, подумай, что вы за животные; если бы вы были более совершенны, я сказал бы, что вы обладаете каким-то разумом.
Крот. Ну, а чего нам недостает?
Улисс. Как чего вам недостает? Ей [устрице] – ощущений обоняния и слуха и более того – возможности, передвигаться из одного места в другое; а тебе – зрения, которое, как ты знаешь, весьма ценится, так как оно дает нам умение больше различать вещи, чем какое-либо другое чувство.
Крот. О! Из-за этого мы не являемся несовершенными; но мы так названы вами в сравнении с теми, кто имеет все [ощущения]. Но мы были бы несовершенными, если бы нам недоставало какого-то из ощущений, которые соответствуют нашему виду[25].
22
Представления о Золотом веке были широко распространены у гуманистов, но уже в XV в. в сочинениях гуманистов (Л. Валлы, Дж. Понтано) появилось представление о поступательном развитии человечества, исключающее миф о Золотом веке, а в XVI в. этот миф начинает отвергаться (для Дж. Бруно, например, Золотой век – время дикости и бедности, и только труд выводит человечество из этого состояния; см.:
23
Улисс вновь возвращается к своей оценке сельского хозяйства как приятного времяпровождения, а не как способа добывания средств. В Античности это свойственно в большей степени людям состоятельным.
24
Тема miseria и аргумент о рождении человека с плачем, возможно, тоже взяты Джелли у католических авторов, в частности у того же Иннокентия III (см.:
25
Здесь высказана мысль о несогласии с человеческим измерением ценностей, с тем, чтобы считать несовершенным любой вид животных. Этот тезис будет встречаться и в других местах диалога. Ср. с речью Свиньи из «Золотого осла» Макиавелли: «Вас так обманывает любовь к самим себе, что вы не принимаете другого блага, которое находится вне человеческой сущности и ценности» (