Цирцея. Если бы благо и зло, которые случаются с человеком в том положении, в котором он живет, должны были бы познаваться только умом и интеллектом, я бы посчитала, что ты сказал правду. Но они познаются через испытание (pruova), и опыт, как ты знаешь, позволяет каждому познавать вещи, как они есть[28]. Но будь тверд; поговори-ка с той змеей, которая пересекает дорогу перед нами; потому что, если я хорошо помню, тот, кого я превратила в нее, был грек, и он удовлетворит тебя, возможно, гораздо лучше, чем сделали эти. А я по этой причине предоставляю ему возможность ответить тебе и разговаривать.
Улисс. Должно быть, она [змея] поняла, что я говорю о ней, так как остановилась, чтобы пристально посмотреть на нас.
Цирцея. Возможно, так и есть в действительности. Но поговори с ней, а я между тем пойду провести время среди своих нимф на берегу моря.
Улисс. Я имел большое удовольствие поговорить с этими двумя животными, хотя и не смог убедить их в том, чего хотел и что является истиной, так что [теперь] я расположен поговорить с этой змеей. Змея! О, Змея!
Змея. Чего ты хочешь, Улисс? Но, боже мой! Я понимаю, я говорю: неужели вновь стану когда-нибудь человеком, как была некогда? Ах, да не угодно это богам!
Улисс. А какова причина, Змея, что ты не хотела бы вновь стать человеком? Может быть, положение, в котором ты жила, а?
Змея. Не это, а сама природа человека, которая, в действительности, не что иное, как приют несчастий.
Улисс. Считай, что я натолкнулся на другого, подобного тем двум. Змея, послушай меня. В моей власти сделать тебя вновь человеком, так как Цирцея позволила мне это, но по моей просьбе, из-за любви, которую я к вам чувствую, ведь у нас одна и та же родина. Теперь я могу сделать тебе этот прекрасный подарок.
Змея. Сделай его все же другому, а я прошу тебя позволить мне закончить свою жизнь таким способом, ведь я наверняка понесу чрезмерные потери, изменив это бытие на ваше.
Улисс. А в чем причина?
Змея. Разве тебе не сказали о ней те, с кем ты разговаривал?
Улисс. Те оба были людьми столь низкого положения и столь малого знания, что я не придаю большого значения их словам.
Змея. Или же они не объяснили тебе причины, почему они не хотят вновь стать людьми?
Улисс. Один из них, кто был рыбаком, сказал мне, что из-за того, что, [будучи животным], он не должен думать, где жить; этой заботы нет у других животных, которые находятся кто в земных норах, кто в лесах, кто на деревьях, кто в воде, а кто в разных других местах. А другой, кто был крестьянином, – из-за того, чтобы не обрабатывать землю, которая, если ее человек не обрабатывает и не засевает, сама по себе не производит для него пищу, как это она делает для других животных.
Змея. А я, который, живя [человеком], был врачом, назову тебе другую причину: она для вас причина гораздо большего несчастья, чем те; вам невозможно устранить [ее], как можно устранить те, с помощью искусства возделывания земли и с помощью архитектуры, в чем человек весьма искусен.
Улисс. И какова она? Скажи-ка мне о ней.
Змея. Слабость телесного строения (complessione), которую дала вам природа, из-за чего вы подвержены стольким видам болезней, что невозможно сказать, бываете ли вы когда-нибудь совершенно здоровыми, как мы. И кроме того, вы никогда не будете смелыми настолько, чтобы не бояться заболеть из-за любого малого нарушения (disordine), которое совершаете.
Улисс. Это, как я только что сказал тем [животным], сделала природа, чтобы мы могли лучше совершать свои действия, чего мы не могли бы делать так легко, если бы она создала нас из материи, жидкостей и крови тяжелых и крепких, как она создала вас.
28
Здесь, как и в Диалоге I, подчеркивается роль опыта в познании. Джелли в своих рассуждениях оказывается вполне на уровне своей эпохи, все сильнее утверждавшей опыт как метод познания. Любопытно, что на опыте настаивают Цирцея и животные, но не Улисс.