– Клянусь богом, вы вовремя появились, друг мой! – воскликнул чуть побледневший герцог Орлеанский. – Мерзавец определенно пытался меня продырявить… Черт побери, шевалье д’Артаньян, в каких притонах вы отыскали этих двух головорезов, и зачем вы их с собой привели?
Д’Артаньян, охваченный безнадежностью и отчаянием, смотрел себе под ноги, на обоих незадачливых братьев, лежащих мертвее мертвого. Он уже понимал, что все пропало, но смириться не мог.
– Мы их привели? – воскликнул он. – Одного, согласен, я и в самом деле прихватил с собой, но второй, это самый, служил здесь…
– Господи боже мой, д’Артаньян, да что вы такое говорите? – вскричала герцогиня с невероятно изумленным лицом. – Кто это здесь служил? Я не видела ни одного из этих двух ублюдков, до того как вы их притащили ко мне в дом…
– Боюсь, я вынужден буду подтвердить слова дамы, – вежливо сообщил герцог Орлеанский. – Уж не посетуйте, что мне пришлось убить обоих, но…
– Обоих? – вырвалось у д’Артаньяна.
– Боже мой, ну конечно! – обаятельно улыбнулся герцог. Взял у Винтера разряженный пистолет и, небрежно им помахивая, продолжал: – Разумеется, когда они стали угрожать смиренной хозяйке дома и моему другу, эти неведомо откуда взявшиеся и непонятно зачем приведенные злодеи, я был вынужден убить обоих. Что, без сомнения, подтвердят как герцогиня, так и лорд Винтер…
Он безмятежно улыбался во весь рот – брат короля, Сын Франции, наследный принц, неподвластный любому суду королевства по отдельности и всем, вместе взятым… Почти не владея собой, д’Артаньян выкрикнул:
– Ловко придумано, черт побери! Почему бы вам заодно не убить и меня? – он сделал приглашающие жесты обеими руками перед грудью. – Ну-ка, смелее! Вы же ничем не рискуете, принц, с тем же успехом вы можете проткнуть и захудалого беарнского дворянина! И останетесь с этими людьми… которые, да будет вам известно, готовы были реализовать в заговоре кое-какие свои планы…
Надо сказать, он не собирался умирать, как бык на бойне, – и, крича все это в лицо герцогу Орлеанскому, все же готов был при малейшей угрозе для жизни отскочить подальше. Однако герцог не двинулся с места. Он произнес с неподражаемой беспечностью:
– Ах, господин д’Артаньян, охота вам держать в памяти подробности провалившихся шалостей… Политика – дело тонкое. Сегодня она одна, а завтра – совершенно другая… Наша милая Мари – неисправимая фантазерка, и не стоит на нее сердиться, когда она строит прожекты, словно кружева плетет…
– Убирайтесь, вы трое! – вскрикнула герцогиня. – Слышите?
Д’Артаньян и сам понимал, что здесь им делать более нечего. Свидетели были мертвы, и нет в королевстве силы, способной привлечь к ответу этого невозмутимого принца, похоже, единственного из двоих братьев, кому в полной мере передались коварство и решимость Марии Медичи…
– Пойдемте, господа, – произнес он удрученно. – Нам здесь больше нечего делать…
Они вышли в прихожую, и тут д’Артаньяна, шагавшего последним, тронул за локоть бесшумно догнавший их герцог:
– Могу ли я задержать вас на несколько слов, шевалье? Эти господа могут подождать на улице. Впрочем, если вы боитесь…
– С чего вы взяли? – надменно вздернул подбородок д’Артаньян. – Я – вас? Предпоследний раз, когда мы виделись…
– Сударь, – как ни в чем не бывало произнес герцог, закрывая дверь за Каюзаком и де Вардом. – Не стоит напоминать людям о минутах слабости, какие способны настичь каждого из нас… Так вот, я хотел бы вам сказать, что нисколечко не сержусь на вас.
– В самом деле? – недоверчиво покосился на него д’Артаньян.
– Могу вам дать честное слово. Разумеется, вы заставили меня пережить несколько неприятных минут…
– Да? – усмехнулся д’Артаньян. – Между прочим, я еще и спас вам жизнь, да будет вам известно. Не могу привести подробностей и назвать имена, но, поверьте…
– О, я охотно верю… – небрежно взмахнул рукой принц. – Вне всякого сомнения, наша проказница Мари… быть может, вкупе с моим английским другом… придумала какие-то свои планы, решительно изменявшие ход бесславно закончившегося предприятия. Ну и что? По-вашему, я теперь должен смертельно на них обидеться?
– Но ведь…
– Боже мой, как вы еще молоды… – свысока произнес принц, если и старше д’Артаньяна по возрасту, то буквально на несколько месяцев, не более. – Те чувства, которые я, по вашему представлению, должен питать, – месть, злость и что-то вроде, да? – подходят разве что буржуа и прочему простонародью, лишенному всякого понятия о высокой политике. Политика, дорогой д’Артаньян, – штука причудливая и руководствуется своими собственными правилами, ничего общего не имеющими с примитивными чувствами быдла. Что бы там ни было в прошлом, сейчас мы с моими друзьями – вновь союзники, объединенные общими целями, а это перевешивает все остальное… Вы знаете, вы меня заинтересовали. Я вас не понимаю, а это всегда меня раздражало – когда что-то остается непонятным… Ну какого черта вы в споре двух братьев встали на сторону слабого?
Вы ведь не станете отрицать, что из нас двоих наиболее слаб, никчемен и бесцветен как раз другой… Можете не отвечать, я понимаю, есть вещи, в которых вы никогда не признаетесь вслух, но ваше лицо отражает ход ваших мыслей… Вы сами знаете, что я прав. Этот никчемный болванчик, все преимущество которого в том, что он родился раньше… Вам не унизительно служить такому? О, только не вспоминайте вновь кардинала Ришелье. Вот это – сильная личность, согласен. Но он – министр, и не более того. Он подвержен не только королевским капризам, но и вполне естественным угрозам, ничего общего не имеющим с заговорами, – хворь, несчастный случай, падение с коня… Такое даже с королями случалось. А он к тому же собирается на войну в Ла-Рошель, где будет довольно опасно… Давайте исключим из наших расчетов кардинала. Сосредоточимся на двух известных вам братьях. Ну какого черта вы стоите на стороне слабого?
– Я стою на стороне порядка, ваше высочество, – сказал д’Артаньян. – А это совсем другое.
– Что это за порядок, если он защищает слабых и никчемных? Сила в том и состоит, чтобы самому устанавливать для этой жизни свои порядки…
– Боюсь, здесь мы с вами, принц, решительно не сходимся, – ответил д’Артаньян мрачно.
– Черт вас раздери, но вы же сильный человек, это несомненно! Сильные люди должны держаться вместе! Что такого вам в состоянии дать кардинал? О моем братце я и не говорю, самое большее, на что он способен, – это со вздохом вынуть из кармана пару десятков пистолей…
– Есть еще вещи, которые не имеют отношения к материальным благам, ваше высочество, – ответил д’Артаньян почтительно, но твердо. – Право же, есть…
– Да бросьте! Наш мир насквозь материален, а все его населяющие – насквозь порочны, исходя из этого и следует жить…
– Вот уж не ожидал в лице вашего высочества встретить приверженца янсенизма[16]… – усмехнулся гасконец.
– Да бросьте вы, какой там янсенизм… Не стройте из себя святошу! Послушайте, д’Артаньян, присоединяйтесь ко мне. Мне нужны именно такие люди – которые не умеют предавать.
– Но если я перейду на вашу сторону, я тем самым кое-кого как раз и предам…
– Тьфу ты! – в сердцах сказал герцог Орлеанский. – Да ничего подобного! Вы просто выберете правильную сторону, вот и все.
Д’Артаньян решительно сказал:
– Давайте прекратим этот разговор, ваше высочество. Вы меня ни за что не переубедите, так что не тратьте зря время…
– Дурачина! Вас же убьют! Они там… – он показал пальцем себе за спину, в глубину дома, – они там пышут злобой. Мари умна и коварна, как сто чертей, но она все-таки женщина, и ей никогда не овладеть в полной мере принципами высокой политики, требующей отказаться от лишних эмоций… Я – другое дело. Я вам давно все простил и забыл о многом…
– Это делает честь вашему высочеству… Разрешите откланяться?
– Не валяйте дурака! Вас убьют…
– Пусть попробуют. У меня тоже есть шпага.
– Да кто сказал, что они будут драться открыто? Шпагами?
16