«Не обошлось, конечно,— как замечает сам писатель,— без насмешек со стороны ненавистников реального направления литературы; в „Ералаше“ я был изображён в виде франта, роющегося в навозной куче, между тем как из ближайшего окна баба выливала мне на голову шайку помоев»[9].
Особое место было отведено «Деревне» Григоровича и в статье славянофила Ю. Самарина, напечатанной в журнале «Москвитянин» в 1847 году и направленной против литературы «натуральной школы».
Повесть Григоровича, так же как и другие близкие ей по духу произведения, рассматривалась славянофилами как «карикатура и клевета на действительность».
В повести молодого писателя идеологов «Москвитянина» раздражало даже не то, что в ней всё внимание было сосредоточено лишь на «тёмных сторонах жизни»,— изображённые в повести взаимоотношения крестьян и помещика, совершенно равнодушного к судьбам своих рабов, взаимоотношения селян между собой разрушали утверждение славянофилов о целостности и единстве патриархального и нравственного мира деревни.
Совсем по-иному была встречена «Деревня» демократически настроенными русскими писателями и критиками. Это «одно из лучших беллетристических произведений прошлого года»[10],— писал в 1847 году В. Г. Белинский.
Повесть Григоровича явилась не только ярким свидетельством тяжёлой жизни русского крестьянина, внеся тем самым заметный вклад в борьбу передовой части общества с крепостничеством; она имела ещё и большое историко-литературное значение: это была, как верно заметил И. С. Тургенев, «по времени первая попытка сближения нашей литературы с народной жизнью»[11], первая попытка утвердить в качестве главного героя литературы обыкновенных «грубых, невежественных» мужиков и баб.
Защищая автора «Деревни» от нападок «Москвитянина» и отстаивая право каждого писателя изображать любые, в том числе «тёмные стороны» жизни, Белинский замечает, что не «только дикость и зверство в семейных отношениях» видит Григорович в русской деревне.
«Но вот тот же самый г. Григорович, который написал „Деревню“, предлагает читателям, в этой книжке „Современника“, новую свою повесть („Антон Горемыка“), в которой на сцене опять деревня и которой герой — русский крестьянин, но уже вовсе не вроде мужа Акулины, а человек добрый, который по своему, нежно, человечески любит своего племянника, свою жену и обращается с ними по человечески»[12]
И действительно, герой новой повести Григоровича Антон был наделён многими добрыми качествами души, присущими русскому крестьянству. Антон трудолюбив, он по-доброму, отзывчиво относится к своим родным, ближним, вообще окружающим. Он любит животных, терпеливо и стойко переносит жизненные невзгоды и т. д.
Но именно эта доброта невинность Антона, схожесть его живого кроткого характера с характерами тысяч других русских мужиков и поднимали значимость его драматической истории до уровня социальной трагедии. Получалось, что весь строй жизни объективно оказывался направленным на то, чтобы сломить, уничтожить человека, низвести его до положения бесправного и безропотного животного. Стоило крестьянину хоть в чём-то воспротивиться безжалостному гнёту этой системы — и судьба его была решена. Так случилось и с несчастным Антоном, написавшим под диктовку односельчан письмо в Петербург о притеснениях управляющего.
Рассвирепевший от наглости холопа управляющий учинил над Антоном расправу. Брата, Ермолая, в первое рекрутство записал, землю отнял, вконец разорил и отправил в кандалах в Сибирь.
Этот страшный рассказ, страшный именно своей беспристрастностью, отсутствием каких-либо прямых авторских оценок, сетований, выводов, деклараций, жалоб, был воспринят многими русскими людьми как обвинительный акт существующему мироустройству.
«Ни одна русская повесть,— свидетельствовал В. Г. Белинский,— не производила на меня такого страшного, гнетущего, мучительного, удушающего впечатления: читая её, мне казалось, что я в конюшне, где благонамеренный помещик порет и истязует целую вотчину — законное наследие его благородных предков»[13].
Но рассказ о судьбе Антона-Горемыки не только вызывал сострадание, жалость к угнетённому крестьянству, он будил в лучших русских людях чувство возмущения, стыда за то, что такое возможно и до сих пор происходит в России, звучал как призыв к борьбе за освобождение народа.
«В Неаполе в 1848 году,— писал А. И. Герцен,— я впервые прочитал его „Антона-Горемыку“… Это „memento patriam“[14] было особенно тягостным в разгар революционных событий в Италии, под сладостными и ласкающими порывами ветра с Средиземного моря. Я испытывал угрызение совести, мне было стыдно находиться там, где я был. Крепостной крестьянин, с преждевременными морщинами, нищий, добрый смиренный, в кандалах безвинно бредущий в Сибирь, неотступно преследовал моё воображение, когда я жил среди прекрасного народа»[15]