— Мы хорошо подходим друг другу, — шепчет она. — Я не верю, что еще раз отпущу тебя.
Она забирается к нему в подмышку и засыпает только для того, чтобы он ей приснился.
На следующее утро Якоб исчез. «Наверное, на этом игра закончилась», — думает Дерия с тихим сожалением, идет под душ, а потом одевается. На кухне все чисто, убрано, а ваза с фруктами на столе заставляет ее почувствовать, что ее желудок испытывает голод. Она завтракает двумя яблоками и одним апельсином, хотя могла бы съесть больше. Один сидит неподалеку от нее на угловой скамейке и лениво смотрит мимо. Возможно, он обиделся, что в выходные дни никто не обращал на него внимания. Однако его кошачий туалет вычищен, а на полу стоит его миска, до краев наполненная кормом. Якоб подумал обо всем. В гостиной он оставил ей еще один подарок.
Страницы с продолжением.
IV
Цвета изменялись все больше и больше, пока мой мир стал почти исключительно синим.
Дело с Эллен затянулось на несколько лет, пока я понял, что происходит. Я начал терять себя. Терять свою цель. Сначала я перестал ходить в университет. Из теннисного клуба меня выбросили, после этого я потерял свое место учебы. Так и не закончив ее. Прекрасные перспективы понимать, что я не достиг ничего больше, чем стать мальчиком-игрушкой. Неужели я ради этого забросил все?
Я писал статьи для местных газет, в онлайн-порталах, а позже, бесплатно, для газеты «Гаффингтон пост», и я вычеркнул название «Нью-Йорк таймс», моей «Grey Lady»[15], из своего словарного запаса, поскольку оно тыкало носом в мои неудачи, как щенка в его собственную лужу.
То, что я искал, было зеленым. Зеленым цветом надежды. Но теперь вся моя жизнь была холодной и синей. Эллен воспринимала мои заботы всерьез. Она успокаивала мои взбудораженные мысли между своими худощавыми бедрами: там мне не нужно было учиться, там я был непревзойденным, как говорила она, и я с ужасом заметил, что ей даже не приходилось прилагать ни малейших усилий, чтобы убедить меня в этом. Я клал голову на ее грудь и затихал, и она обещала мне осуществить все мои мечты, каждую из них.
Если бы я только мог ждать.
И я ожидал — не зная чего — и ожесточался.
Я стал завидовать. Я завидовал Питу, что у него есть жена, которую он может выводить в свет и показывать в городе, в то время как я мог обладать ею только тайно, когда он был слишком занят, чтобы замечать, чем мы занимались. Целый год я думал, что мы обманываем его, но теперь уже я чувствовал себя как человек, которому изменяют. Это мог быть вечер в итальянском ресторане, поцелуй в парке, прикосновение к ее заднице, когда мы вместе стояли возле витрины с сыром в супермаркете.
Его жене я завидовал во всем, чем она была, всем тайнам, которые вырывались у нее, словно из неиссякаемого источника, и каждому отдельному году ее жизни.
Когда я лежал один в постели в своей комнате (она туда никогда не заходила, ни единого разу), я представлял себе, как разрушу ее жизнь, именно так, как она требовала от меня разрушить мою собственную жизнь — путем затянувшегося на годы ожидания чего-то, о чем я даже не знал, было ли это правдой или всего лишь ложью.
А затем она отпустила меня.
— Ты еще помнишь, что я тебе говорила о новых началах? — спросила она меня, поглаживая пальцами ноги мое бедро.
— Легче найти, чем подходящие джинсы, — сонно ответил я.
— Если имеешь деньги, — добавила Эллен. Затем она встала, прошлась голышом по комнате и собрала свою одежду. — Как у тебя дела с твоей «Нью-Йорк таймс»? — Она спросила об этом мимоходом, словно мы постоянно говорили на эту тему.
На самом деле я упомянул это всего лишь один-единственный раз. Тогда, при нашем первом разговоре. Это было несколько лет назад, и то, что она этого не забыла, больно кольнуло меня в сердце. Она помнила. А я — вспоминал лишь изредка.
— Я подавал туда заявление десятки раз, — ответил я, — несколько раз получил стандартный отказ. А чаще всего — даже этого не получал.
— Как ты отнесешься к тому, — спросила она, натягивая шелковые колготки на свои ноги, — если тебе ради меня придется съездить в Нью-Йорк?