Насколько Мэки жили близко, отсюда сразу по прямой, настолько Монро в своем роскошном жилище были недоступны, и Джарвис с трудом представлял себе, как Йон, не привлекая к себе внимания, мог разгуливать по улицам ухоженного буржуазного квартала Карсон Миллс. Нет, не клеилось. Разве только он обладал хитростью Макиавелли, предусмотрительностью и талантом становиться неприметным, но это уж слишком для мальчишки-подростка, даже если его зовут Йон Петерсен.
Йон хотел затянуться сигаретой, но она потухла, и, чтобы убедиться, он поднес ее к носу, а потом сунул в карман. У Джарвиса хватило времени рассмотреть, что это не «Герберт Тарейтон». Он понимал, что больше ничего не вытянет из Йона Петерсена ни о животных, ни об изнасилованиях, однако не мог так просто завершить беседу. Тут он вспомнил о Терезе Тернпайк. Почему убили именно ее? Откуда столько агрессии к бедной женщине? Ее убийство и оба изнасилования имели слишком много общего, и шериф не мог не видеть их явную связь. Серьезные происшествия в Карсон Миллсе за последний десяток лет можно пересчитать по пальцам одной руки, так что сразу три, друг за другом, с разницей в несколько дней, просто не могли не переплетаться между собой. Но что там делала Тереза? Дети, подростки, попавшие в трудное положение, изливали ей душу, и именно здесь следовало искать ключ. Она что-то знала. Или же что-то сделала. Этот вопрос постоянно вертелся у Джарвиса в голове. Такого рода сомнения давно терзали его, и хотя уверенности у него не было, тем не менее следовало попытаться выяснить хоть что-нибудь. Стараясь как можно лучше сформулировать свой вопрос, но так и не придумав как, он просто спросил Йона:
— Ты ведь знал Терезу Тернпайк?
— Ту, что умерла? Да, все дети в Карсон Миллсе ее знают. Ее ведь убили? И вы знаете как?
Вопрос удивил Джарвиса. Все последние дни, когда вспоминали об убийстве библиотекарши, люди спрашивали, кто ее убил, иногда почему, но никогда как. И он отнес вопрос на счет нездорового любопытства.
— Ты уже бывал у нее, Йон?
— Нет.
— Ни разу?
Мальчик отрицательно покачал головой.
— Но в школе ты наверняка слышал о ней? О ней ведь говорили только хорошее?
— Вроде да.
— А ты никогда… (Джарвис поражался собственному любопытству, однако он должен был рассмотреть эту версию для того, чтобы хорошо выполнить свою работу, и он мысленно повторял это, заставляя себя продолжать, облекая в слова свою заинтересованность) никогда не слышал о ней ничего подозрительного? Мальчики и девочки, которые ходили к ней, потом не рассказывали ничего… необычного?
— Нет, не думаю.
Джарвис с облегчением вздохнул. Хотя шериф и жил в глухой дыре, он не считал себя глупцом. Он слишком хорошо изучил человеческую природу и знал, что иногда даже самые лучшие люди могут утратить свою точку опоры — а на что же тогда способны самые худшие? И хотя он ненавидел эту мысль, ему следовало исключить версию о том, что Тереза, окончательно потеряв надежду, связалась с одним из своих маленьких протеже. Версия ничем не подтверждалась, но проверить такое предположение необходимо.
Он потер руки, согревая их. Ему казалось, что он уже пустил здесь корни.
— Ладно, я, пожалуй, пойду. И последнее, Йон. В округе пропало много домашних животных.
— Вы это уже говорили, шериф.
— Смотри в оба, и если что-нибудь заметишь, дай мне знать, идет? Я тоже займусь этой проблемой. Мы же не хотим, чтобы исчезновения продолжались? Ты и я, нам обоим надо быть особенно бдительными.
Двое мужчин сверлили один другого угрожающим взглядом, две пары пустых зрачков вперились друг на друга.
— Можете на меня рассчитывать, — неохотно выдавил Йон.
Джарвис, привыкший устанавливать со всеми тактильный контакт, не наградил Йона дружеским похлопыванием по плечу, у него даже не было такого желания, словно малейшее прикосновение к мальчику его напрягало. Повернувшись спиной к подростку, он направился к своему пикапу, не заметив, что за окном фермы Ингмар не пропустил ни секунды из их встречи.
Обратно Джарвис ехал осторожно, но все же дважды чуть не съехал с дороги и не угодил в кювет. Ему осточертели бесконечные зимы, осточертел холод, пробиравший до костей. Зима создавала одни проблемы. Вот уже много лет — исключительно с ноября по март — он мечтал перебраться на юг, хотя знал, что слишком любит свой город, чтобы навсегда его покинуть, и только пять холодных месяцев заставляли его задумываться об отставке, однако он до сих пор не мог сделать решающий шаг. У него болели суставы, каждое утро ломило спину, а шея становилась столь же несгибаемой, как дух участников пикета, возглавляемого лично Джимми Хоффа[6]. Поэтому он больше всего любил ощущать нежное солнечное тепло на своей коже и лениво греться под легким теплым ветерком, сидя в кресле-качалке и зажав между коленей банку рутбира. Он создан для юга, для Аризоны или Флориды, хотя, на его взгляд, во Флориде лето излишне влажное. Да, в один прекрасный день он должен решиться, послать все к черту и, взяв с собой Рози, уехать в Феникс или Талахасси, даже если жена и слышать об этом не хочет. Для нее вся жизнь сосредоточена здесь, невзирая на не самый лучший климат. Именно она всегда отказывалась обсуждать, как они, выйдя на покой, переберутся в теплые широты. Учитывая, что настанет день, когда встанет вопрос о его отставке, он понимал, что придется выбирать между зимами округа Самнер и женой или же заставить свою упрямую голову уступить.
6
Джимми Хоффа (1913–1975) — американский профсоюзный лидер, неожиданно исчезнувший при загадочных обстоятельствах (