— Не везет мне с мужчинами, — сказала она, обращаясь к портрету отца, и, когда она смотрела ему в глаза, ей показалось, что он улыбнулся, словно его меланхолия ненадолго развеялась.
Менабилли,
Пар,
Корнуолл
19 июля 1959
Уважаемый мистер Симингтон!
Ограничусь короткой запиской — сегодня годовщина моей свадьбы, и я должна уделить время мужу. Мое беспокойство по поводу книги продолжает расти: нужно как-то продвигаться с ней, иначе я буду бита мисс Герин. Крайне разочарована отсутствием новостей об исходе забастовки печатников. Неужели невозможно разыскать другой печатный станок? Нельзя ли разрешить мне изучать оригиналы документов, вместо того чтобы ждать факсимильные копии?
Конечно, была очень расстроена, узнав, что Вы упали. Надеюсь, Вы уже поправились. С нетерпением жду Вашего следующего письма.
Ньюлей-Гроув, август 1959
Искренне Ваша,
Глава 26
Ньюлей-Гроув, август 1959
Симингтон наконец послал Дафне рукописи трех стихотворений Брэнуэлла, включая два сонета — «Безмятежная кончина и счастливая жизнь» и «Бессердечье, рожденное нуждой», которые лежали несколько месяцев в конверте, готовые к отправке. Он в конце концов отказался от попытки с толком использовать их названия в сопроводительном письме. Симингтон написал несколько его черновиков, но оно к тому времени вообще утратило всякий смысл: он даже не мог вспомнить, что побудило его сочинять это письмо, — разве только смутная надежда доказать: его ученость более высокого сорта, чем у Дафны. Это стремление вконец вымотало его, принесло одни разочарования, он испытывал растущее раздражение из-за продолжающихся требований Дафны снабдить ее новыми сведениями, к тому же чувствовал себя глубоко несчастным из-за того, что рукописи окончательно покинули его дом, оставшись тем не менее в его сердце. По крайней мере, Симингтон снял с них копии, но все же горевал, что отказался от права на оригиналы, передав их Дафне, вдобавок несколько строк одного из стихотворений накрепко засели у него в голове, вновь и вновь всплывая в памяти, даже когда он забывал остальные. Все ускользало от него, как когда-то от Брэнуэлла. И когда Беатрис выходила из комнаты, он бормотал себе под нос:
— Увы тем, кто на бедность осужден, — закрывая глаза и видя, как будто впервые, слова, возникающие на рукописи перед ним, — и нищетой к угрюмости прикован…
Именно эти строки цитировал Симингтон сыну Дугласу, когда тот позвонил и пожаловался, что его не приглашают в отцовский дом, но Дуглас их не понял, это не было ему дано.
— Никто из вас, мальчиков, никогда не понимал меня, — сказал Симингтон.
— Я не понимаю этого стихотворения, — сказал Дуглас, — как, впрочем, и того, почему не имеющие ни малейшего значения слова Брэнуэлла Бронте волнуют тебя больше, чем твои близкие.
— Не имеющие значения! — воскликнул Симингтон. — Ты еще увидишь, как много они значат, только подожди…
С тех пор Дуглас не давал о себе знать, другие сыновья тоже хранили молчание: пилот Колин летал по миру на своем самолете, Алан обретался в Уилтшире, Джим фермерствовал в Норфолке, а Дональд забрался аж в Новую Зеландию, — ни у кого из них не оставалось времени на отца… Так на что там жаловался Дуглас, этот вечный нытик? Ладно, хватит о них, говорил себе Симингтон, ему надо делать свою работу, он буквально завален работой, отвечая на бесконечные письма Дафны, которая, видно, полагает, что ему нечем больше заняться, кроме как ее вопросами о Брэнуэлле.
Ощущение, что с ним поступают несправедливо, крепло: с какой стати она решила, думал Симингтон, что он станет выполнять ее распоряжения только потому, что она знаменитая романистка, а тут вдобавок настоятельная потребность в деньгах, побудившая его продать Дафне еще одно стихотворение Брэнуэлла «На картину Ландсира»[33] в надежде, что она поймет намек, скрытый в начальных строках:
Симингтону и в самом деле, когда он перечитывал эту рукопись, прежде чем запечатать ее в конверт — гроб из коричневой бумаги, — и думал о Дафне, пришла вдруг в голову мрачная мысль, что в нем есть нечто общее с предметом стихотворения Брэнуэлла и послужившей источником его вдохновения картиной Ландсира «Собака, стоящая в сумерках на страже над могилой своего хозяина». Пусть Дафна слишком знаменита и величественна, чтобы испытывать подлинную привязанность к Брэнуэллу, он-то, Симингтон, всегда оставался тем, кто глубоко скорбел по нем, оплакивал его. Но вряд ли ему удастся помешать Дафне раскапывать кости Брэнуэлла (а именно это она, по-видимому, намеревается делать), корпеть над его рукописями в Британском музее и требовать новых от Симингтона.