Подписи писателей не в счет: ими не пользуются только ленивые. На улицах Харькова предприимчивые граждане распространяли листовку с «телеграммой». В телеграмме писатель Эренбург поздравлял воров, удачно его обокравших. Телеграмма была подписана «Илья Эренбург».
Когда же Илья Эренбург, узнав обо всем этом, отправился к гр. Бойму, ответственному администратору описанного предприятия, гражданин Бойм ответил:
— Что делать, — нравы у нас такие.
Итак, остается подумать о нравах.
Впервые — Харьковский пролетарий, 1926, 22 июля.
<Из Батума в Тифлис, 6 августа 1926>
Сердечный привет. Пишем уже с отошедшего парохода. Ваш И.Эренбург.
Самый лучший привет Вам и Вашим. Л.Эренбург.
Впервые — Т.Табидзе. Статьи, очерки, переписка. Тбилиси, 1964. С.238. Подлинник — Тбилис. гос. лит. музей.
С грузинским поэтом Тицианом Табидзе ИЭ познакомился в Тифлисе осенью 1920 г. Во время встречи в Тифлисе 30 июля 1926 г. Т.Табидзе подарил Эренбургам изданный в Тифлисе сборник статей о Нико Пиросмани. Т.Табидзе и П.Яшвили посвящена 16-я глава 2-й книги ЛГЖ (7; 104–109).
Тирренское море <в Ленинград,>
18 августа <1926>
Дорогой Николай Семенович, не сердитесь, если это письмо будет лишено должной связанности. Я пишу Вам на пароходе — мы плывем уже 14-ый день, и нет ничего более крепкого — для уничтожения и воли и логики, нежели это синее изобилие, льющееся в иллюминаторы и в глаза. Правда, внутри остается отчужденность, недоверие — слишком я чужд сейчас этому не раз прославленному началу — гармонии. Такое море создало Ренессанс и аперитивы. А когда под утро я шел московскими переулками с Тверской на Смоленский рынок, кричали коты, было призрачно светло, били беспризорных и стояла русская условность — любовь, дешевая <неразборчиво>, нет, все сорта ее, Есенин + романсы и прочее. Здесь поставим точку. 10 лет я пытался (внутренне) преодолеть это, стать писателем европейским, чтобы в итоге понять — от этого не уйти. Да, пусть я плыву на Запад, пусть я не могу жить без Парижа, пусть я в лад времени коверкаю язык, пусть моя кровь иного нагрева (или крепости), но я русский. Остается подчиниться. Я еще не умею «сделать выводы», и я не знаю, как мне писать, что делать, жить ли всурьез или нет. Я знаю, что Вы крепкий, что вы из тех зодчих, на которых мы — люди промежуточного поколения и сборных блюд — должны надеяться.
И помимо личной привязанности, так я повторяю Ваше имя.
Пришлите мне обязательно новые Ваши стихи. Я побывал на Кавказе и (хоть недолго) в Турции[1182]. Были часы, когда с Вами я мог без натяжки разделить страсть к Востоку. Однако об этом в другой раз.
Не забывайте!
64, av. du Maine
Paris 14-е.
Впервые — ВЛ. 2003. № 3. С. 237. Подлинник — собрание наследников Н.С.Тихонова.
<С борта парохода в Тирренском море в Ленинград,
18 августа 1926>
Разреши начать как заправскому снобу (или как peu[1183]Пильняку) — «На борту „<Nonne[1184]>“, между Сицилией и Сардинией, 18 августа».
А теперь проще — плыву. Харч хороший. Подают 10 блюд, безбрежное море и почтовую бумагу. Твори, пиит! А пиит, между прочим, мрачен, ибо у него сто авансов, полное сердце, пустая голова.
Материалу на 10 томов. А как писать? Ке фер? Фер то ке?[1185]
Впрочем, в Париже будет видно. Там я сяду в кафэ, нет, в «кафэнионе» — вот никогда не знал до посещения Афин, что заседаю в учреждениях, которые рифмуются хотя бы с «Парфеноном», — и высижу.
(Или высидят.)
Декаданс Эренбурга стал столь же универсальным понятием, как режим экономии.
Кстати, читала ли ты «Лето» и что ты о нем думаешь? (Книга, кажется, уже вышла.)
Напиши мне в Париж. Адрес прежний — 64, avenue du Maine.
Что ты делала летом и писала ли?
В России меня больше всего поразили кошки московских переулков, когда светает, патетичность рек и емкость грузинских желудков.
Я напишу еще одну «Жанну», ты возмутишься, и все Тыняновы мира поставят надо мной крест. Мне очень нравится «Дело Артамоновых»[1186]. Но я не знаю, как писать.
Жаль, что мы с тобой не увиделись!
В Харькове ко мне подошла Наташа[1187] («тихое семейство»[1188], кстати, становится снова и тихим, и семейством).
1182
Об этом путешествии см. очерки ИЭ «Грузия» и «Глазами проезжего» в книге «Белый уголь, или Слезы Вертера» (Л., 1928).
1187
Партийная кличка М.Н.Киреевой (см. примеч. к № 182 (примеч. № 610)); 17 июля в зале драмтеатра в Харькове состоялся вечер ИЭ; после него Киреева написала Полонской: «Вы спрашиваете об Илье? Сначала мне показалось, что он очень молодой, и стало завидно, а потом у него были такие старые глаза и усталые морщины. То, что он пишет, — особенно „Лето 1925 года“, утомляет и разочаровывает. Там есть всего 2–3 по-человечески хороших места. „Трубку коммунара“ читают рабочие, „Жанну Ней“ — все провинциальные барышни, — кто будет читать „Лето 1925 года“? Вы, я? Если вокруг художника, крупного художника, замыкается кольцо „социально созвучной среды“… это нехорошо» (ВЛ. 1982. № 9. С. 145).