Русские газеты оставляют на меня все более впечатление страшное и непонятное. Рядом с известиями вроде след<ующих>, что два уезда со скотом, тщетно ища пастбищ и воды, шли месяц от Холма до Кобрина или что еврейские «выселенцы» в так наз<ываемых> «блуждающих» поездах два месяца ездят со станции на станцию, п<отому> ч<то> их нигде не принимают (часть послана в город Перекоп в Крыму), — бега, скоро открываются театры, какое-то издательство выпускает поэзы Игоря Северянина[69] на «папье Монне» (так напечатано[70]) в 100 экз<емплярах> по 10 целковых каждый, а «Универсальная библиотека» распространяет «Битва при Триполи, пережитая и воспетая Маринетти[71], под редакцией и в переводе Вадима Шершеневича[72]». Что это все? Ремизовщина? И смирение Руси не кажется ли минутами каким-то сладким половым извращением, чем-то вроде мазохизма?
Я со дня на день жду денег, а ежели получу достаточную сумму, укачу в Париж. Там Дилевский верно собирается через неск<олько> дней сюда! Что и где Маревна?
Очень жалко Вас за переводы Верхарна[73] — это неприятные и дурные стихи. Я перевел здесь фаблио 13 века «О трех рыцарях и рубахе»[74] — отдохнул от себя на нем. Когда встретимся, прочту. Посылаю два стихотворения[75], из них второе немного подходит по состоянию к Вашему «России».
Пишут ли Вам что-нибудь из России любопытного? Пишите мне в Париж, 155, B-d Montparnasse. Во всяком случае через неделю рассчитываю там быть.
Впервые — Страницы, 98. Подлинник — ФВ, 16–17.
<Из Эза в Биарриц,> 14-го <сентября 1915>
Милый бивол, завтра еду наконец в Париж. Все время пребываю в исключительно мерзком состоянии. Во-первых, хвораю (все сердце болит), далее, сижу без денег и без надежды на оные. Приеду в Париж, Бог даст, с двумя су на трам. Думаю из Парижа в отчаянии писать хоть корреспонденции о скверном запахе молодых немок (любимая тема местной газетки). Надо во что бы то ни стало подработать хоть сто франков. С моей книгой дела не лучше, чем с Болгарией[76] и, надо думать, ничего не состоится. От Фокса получил скулящие открытки, но из Парижа напишу вам подробнее.
Отчего не пишете? Над чем работаете? Пришлите новые стихи, если таковые имеются.
Посылаю вам стихотворение, оно должно заканчивать книгу[77]. Ряд знакомых строчек из старого, выкинутого стихотворения. Напишите, понравилось ли Вам.
Пишите теперь на B-d Montparnasse 155. Жду писем.
Впервые — Страницы, 99. Подлинник — ФВ, 7.
<Из Парижа в Биарриц, 16–17 сентября 1915>
Милый Максимилиан Александрович, вот я и в Ротонде[78]. Пока что зябну и внешне и душой. Фокс как всегда жив и внушителен. Вчера кинулся мне на шею в столовой, чем смутил всепристойных дам.
Вчера видал Бориса Викторовича <Савинкова> — я уже писал вам как-то, что мне теперь трудно с ним. Я сейчас (да, пожалуй, и всегда) слишком неуверен и истомлен, чтобы общаться с людьми, выраженно противоположными себе. От него мне не только жутко, но и неприлично, а противопоставлять себя не хочется — не то лень, не то сил нет.
Вчера говорили с ним о происходящем теперь в России — и на войне и внутри ея. Все это мучительно и очень страшно, но по-иному, чем ему, мучительно. Он из породы врачей, а я — вы, миллионы других, мы — те близкие, которые то с надеждой, то с ужасом и, в конце концов, с каким-то отвращением слушают: «Будете давать-принимать перед обедом столько-то»…
Перед отъездом Тихон, Катер<ина> Оттовна, Иринка (дочка ея)[79] и я отправились в горы на несколько дней. Было хорошо, пахло чобром и мятой, напоминало мне плоскогорье Чатыр-Дага. Но нас нигде не хотели пустить ночевать, даже ребенка, и под конец нам пришлось нести Иринку 10 километров на руках. Чуть не пали. Я не знаю, любите ли Вы Герцена — помните его статьи о Belle France[80] — я их часто вспоминаю. Я не люблю теперешней Франции, обедов за 2fr.25 и законов Dalbiez[81]. И Париж на этот раз особенно ясно мне показался пустым островом — он вне Франции и он больше мой, Ваш, Маревны, Риверы[82], Модильяни[83], чем всех этих комми от Кайо[84] до Мерсеро[85]. Тошно от них.
Бродя, зашли в деревушку итальянского типа, на площади перед церковью играли мальчишки, вечерело. На церкви солнечные часы, стертые, на фасаде романском и издевка закатного уходящего солнца —
69
Отношение ИЭ к поэзии Игоря Северянина (1887–1941) всегда было отрицательным (он считал ее парфюмерной).
71
Поэма итальянского писателя Филиппо Томазо Маринетти (1876–1944) после его пропагандистских лекций в России в 1913 г. была издана по-русски (1915).
72
С поэтом Вадимом Габриэлевичем Шершеневичем (1893–1942) ИЭ познакомился в Москве в 1920 г.
73
Эмиль Верхарн (1855–1916) — бельгийский поэт и драматург; речь, видимо, идет либо о его антикапиталистической, антиурбанистской поэзии вообще, либо о его патриотических стихах 1915 г.
74
Этот перевод со старофранцузского стихотворной новеллы Жака де Безье был издан в 1916 г. (М., Зерна) с гравюрами Ивана Лебедева.
76
После колебаний Болгария, вопреки надеждам славянского мира, приняла решение выступить в войне на стороне Германии.
77
Тогдашний план книги «Стихи о канунах» неизвестен; в последующих планах книга заканчивалась стихами, написанными позже.
78
Кафе литературно-художественной парижской богемы на углу бульваров Монпарнас и Распай, завсегдатаем которого ИЭ был в 1911–1912 гг.
81
Виктор Далбье (1876–1954) — французский политический деятель. Закон Далбье, принятый 17 августа 1915 г. по его инициативе, ограничивал набор в армию призывом 1916 года, но не 1916-1917-го, как добивалось правительство; русские эмигранты во Франции, записывающиеся в иностранный легион, считали принятие этого закона непатриотичным.
82
Диего Ривера (1886–1957) — мексиканский художник, друг ИЭ и Волошина, автор их портретов маслом; близкий друг Маревны. ИЭ посвятил ему 30-ю главу 1-й книги ЛГЖ (6; 527–535).
83
С итальянским художником Амедео Модильяни (1884–1920) ИЭ познакомился и подружился в Париже в 1912 г. Модильяни посвящены стихи ИЭ (1915 г.) и 23-я глава 1-й книги ЛГЖ (6; 489–495).
85
Александр Мерсеро (1884–1945) — французский поэт, помогавший ИЭ по рекомендации Волошина в составлении антологии «Поэты Франции»; ИЭ писал о нем в ЛГЖ (6; 453–456).