Мне понравились стихи Полонской[367] — те, где о наших днях (пафос оскудения). О любви и иудейские — нет. Понравилось еще стихотворение Зоргенфрея во 2 № «Дома Искусств» — «… прикреплялись, гражданин…»[368].
Пильняк мне не «чужд», не «далек», а просто неинтересен. Он здесь вел себя очень нехорошо[369]. Писать об этом не следует, да и скучно. Когда дойдет до Вас «Хуренито» — Вы найдете там собирательного Алексея Спир<идоновича> — это его двойник. Как писатель много лучше, хотя сырье и копирование порой Белого и Ремизова[370].
О «Барабане» напишу в «Книге» обязательно, я не уступлю никому[371]. — «Вещь» выйдет наднях — вышлю Вам. — Очень рад, что Екат<ерина> Отт<овна Сорокина> понравилась Вам. Она — удивительная! Какие мои книги были у нее? Если сможете ей быть в чем-либо полезной, меня страшно обрадуете. Постарайтесь взглянуть на Иринку[372] — какая она? Вчера от нее получил довольно большое письмо. —
Напишите мне, дошла ли до Вас ARA и фармацевтическая посылка. Наднях пошлю шоколад. Напишите мне, пожалуйста, что Вам нужно. М.б., что-либо для ребят? Теперь иногда можно посылать «образцы без цены» до 1ф<унта> весом просто. Дочка получила так краски. —
Люба <Козинцева-Эренбург> все собирается Вам написать; но лень… Сейчас, впрочем, она начала работать. В мае ее выставка в «Sturm»’e[373]. — Вот Вам все «внешнее». О себе не знаю, что сказать. Много работаю. По вечерам пью кирш. Сплю мало. Но мир как-то не замечаю: почти ощущение какой-то беременности. Вероятно, к<акой> н<ибудь> ерундой.
Нежно целую Ваши руки! Пишите!
Впервые — Диаспора IV, 529–530. Подлинник — ФШ, 6.
<Из Берлина в Париж,> 7–4 — <19>22[374]
Спасибо за письмо и за Ваши попечения о Великом учителе. Газеты заняты теперь выяснением его философской и политической позиций[375], забывая, что он особенно любил трубки ВВВ, красные фуляровые платки и Айшу[376].
Еще к Вам большая просьба. Мне необходим мой перевод повести Жамма «Клара Элебез». Возможно, оттиск его имеется у <Ж.>Лебедева или <В.В.>Дилевского[377]. Если же нет, м.б., Вы можете проглядеть в Тургенев<ской> Библиотеке «Русскую Мысль» за 1916 г., приблизительно летние месяцы (кажется, июнь), взять эту книжку и выслать мне заказным. Я Вам верну ее через 3–4 дня с неимоверной(!) благодарностью. В Тургеневке журнал имеется.
«Вещь» выходит наконец завтра (двойной №) и будет Вам выслана.
Буду вправду и сильно рад увидеть Вас здесь. Жизнь внешне легка. Если Вы умеете писать на машинке и знаете языки, службу найти можно. Комнаты здесь идут примерно 500 м<арок> в месяц. Квартиру найти трудно. Пансион примерно 80 м. с человека (от…). Жду статьи для майского № <«Вещи»>. Что нового в Париже и в Rotonde? Из 6 рассказов написал 4. Скоро кончу. Название: 6 повестей о легких концах.
На днях получите мои стихи в «Портретах»[378]. Не забывайте!
Целую нежно Вашу руку.
Впервые — Russian Studies. С. 244–245. Подлинник — ФЛ, 14.
<Из Берлина в Париж,> 15-4 — <19>22[379]
От Вас давно — ничего.
Здесь неожиданная (впрочем, все это всегда бывает неожиданным) весна. Я сижу на террасе кафе и склонен верить, что это Париж.
Реальном всячески трудно, частично пакостно, но… «Каким бы строгим испытаниям…» и т. д. (Тютчев[380]). Шлю Вам сборник новых стихов[381]. «Вещь» вышла и высылается Вам.
Жду Жамма. Еще просьба — нет ли у Вас «Жилета Семена Дрозда»[382], или у к<аких>-л<ибо> знакомых одолжите на несколько дней для перепечатки. Как перевод «Х<улио> Х<уренито>»?
Нежно с Вами
Впервые — Russian Studies. С. 245. Подлинник — ФЛ, 15.
<Из Берлина в Петроград,> 24/IV <1922>
Дорогая Мария Михайловна,
я очень встревожен Вашим молчанием! Привык к радости получать Ваши письма и теперь не знаю, что придумать. Уж не больны ли Вы? Ваше последнее письмо было страшно мрачным. Обязательно напишите, хоть пару слов, успокойте.
367
Речь идет о книге «Знаменья»; ИЭ написал рецензию одновременно на две петроградские книги — Полонской («Знаменья») и Одоевцевой («Двор чудес»): «Новая рус. кн.». 1922. № 3.
368
Это стихотворение поэта и переводчика Вильгельма Александровича Зоргенфрея (1882–1938) «Над Невой», передающее картину быта донэповской Советской России, ИЭ процитировал и во второй книге ЛГЖ (7; 131).
369
О Б.А.Пильняке, с которым ИЭ познакомился в Берлине в 1922 г., см.: ЛГЖ (7; 193). Шкапская поддерживала одинаково дружеские отношения и с ИЭ, и с Пильняком («Ему многое простится за то, что возлюбил много, — грешный, но такой родной русскому сердцу Борис Пильняк», — писала Шкапская в неопубликованном отчете о литвечере Пильняка в Питере 15 января 1922 г. — РО ИРЛ И. Ф.98. Оп.1. № 160); закавыченные в письме слова об ощущении ИЭ Пильняка — из ее письма ИЭ. Через год, 20 июня 1923 г., Лев Лунц писал в Питер Серапионам о тогдашнем приезде Пильняка в Берлин: «Пильняка в Берлине собираются бить кучи людей. Все его ненавидят» (ВЛ. 1993, № 4. С.240). Об этом же писала Пильняку, вернувшись в 1923 г. из Берлина, Шкапская: «Не знаю почему — но очень многие, почти все там (в Берлине) — в обиде на Вас, — что Вы им там сделали и чем насадили, голубчик?» (
370
Любопытна параллельная и противоположная оценка ИЭ Пильняком в его письме Шкапской от 10 апреля 1922 г.: «…человек Эренбург хороший, а литератора (собственно писателя, художника) — такого вообще нет» (
372
Дочь писателя Ирина жила тогда в Петрограде вместе с матерью, Е.О.Сорокиной (Шмидт), и отчимом, Т.И.Сорокиным; только в 1924 г. ИЭ удалось (с помощью своего друга гимназических лет Н.И.Бухарина) документально закрепить свое отцовство и с согласия матери увезти дочь в Париж — учиться.
373
Выставка гуашей Л.М.Козинцевой-Эренбург (совместно с работами немецкого экспрессиониста Курта Швиттерса) открылась 10 мая 1922 г. в галерее общества «Штурм» (Берлин, Потсдаммерштрассе, 134а). «Рядом с немецким экспрессионизмом мои вещи имели тихий, чистоплотный вид. В газетах хвалили», — сообщала Л.Козинцева о выставке в Москву А.М.Родченко (
375
В статье А.Вольского (Накануне, 1922, 1 апреля) утверждалось: «Идеология Хулио — анархический коммунизм».
377
* Кажется, я им дал тогда.
Здесь и далее звездочкой отмечены подстраничные сноски (очевидно, примечания автора писем) —