Получили ли Вы наконец «6 повестей»? Почему мне о них ничего не написали? Меня здесь страшно травят (такая полоса) со всех сторон. Вероятно, статья Василевского (в которой он предлагал меня бить костью от окорока) в «Накануне» дошла до Вас? Но нападают и иные — Белый[582], Ходасевич, даже В.Б.<Шкловский>. Т. к. я устал и нервничал вообще, то как-то реагирую внутренне на это. Знаю — не нужно.
Напишите — что говорят и пишут обо мне в России. Это мне очень важно.
За все хлопоты огромное спасибо. Вы милая очень. Напишите, как нашли Екат<ерину> Отт<овну> и Ирину. Деньги за «Трубки» и стихи передайте Е.О., а «6 повестей» не продавайте, не сообщив мне предварительно условий.
Скоро напишу больше. Сейчас болен, зол и пр. Что ж, это со всяким бывает — не корите.
Нежно целую Ваши руки.
На днях удалось выполнить мое давнее желание — послать Вам с оказией духи.
Впервые — Диаспора IV, 551–552. Подлинник — ФШ, 18–19.
<Из Берлина в Париж,> 18/11 <1922>
Trautenau 9
«Haus Trautenau»
Я Вам долго не писал, п<отому> ч<то> много работал: кончил роман.
Теперь диктую его. Вскоре освобожусь и настанет временное безделье. К Вам приедет поэт Маяковский (он сегодня уехал в Париж, визу ему устроил Дягилев[583]). Помогите ему посмотреть парижских обормотов[584]. Я сам помышляю съездить недели на две в Париж. Остановка только за визой. Правда, теперь легче много, чем в прошлом году. Не могли бы Вы мне помочь? От мысли о возможной скорой нашей встрече я радуюсь.
«Вещь» будет выходить[585]. Каталог вышлю[586]. Если что-либо выйдет из рассказов, напишите.
Не забывайте!
О визе в Париж (а также о встрече) очень серьезно. Напишите скорее.
Целую Ваши руки нежно.
Впервые — Russian Studies. С. 248. Подлинник — ФЛ, 19.
<Из Берлина в Петроград,> 18/11 <1922>
Дорогая моя, я пишу тебе, как полагается, в кафэ. Играют джимми. И дядя, как истукан, раскачивается. Словом, все в порядке. Но, между прочим, я очень грустен. Никакие романы — ни написанные по утрам, ни организуемые по вечерам — мне не могут помочь. Дело в том, что я ужасно стар. Теперь, заработавшись, я это чувствую особенно ясно: дряхлость, тупость, тишину (скверную). Вообще — чую — это письмо будет жалостливым — не сердись! Я кончил роман. Он большой (по размеру), нелепый до крайности. У меня к нему болезненная нежность — немудрено, он мне обошелся весьма дорого. Такой опустошенности, как теперь, кажется, никогда не испытывал. Не буду по крайней мере полгода ничего писать.
Болит голова. Хочется на неделю в Париж — здесь и отдохнуть нельзя. Да не пустят. А вот Маяковского пустили — вчера уехал. Ну, обойдусь.
Еще меня здесь все ужасно обижают. Скажи, почему множество людей меня так ненавидит? А я ко всему стал внешне очень мягким и даже вежливым (честное слово!). Самое интересное — это ненависть Толстого. В «Нак<ануне>» была статья Василевского (верно, она дошла до тебя) — предлагает бить «такого Илюшу» костью от окорока. Белый и Ходасевич тоже злятся. Первый, поссорившись, обругал в газете мои «6 повестей»[587]. Даже твоего приятеля[588] натравили на меня. Я не знаю, что делать — купить полицейскую собаку (предлагают за 30.000 марок) или нанять помесячно секунданта (это еще дешевле) или стать буддистом (а это уже ничего не стоит). Как ты советуешь?
Напиши мне скорей и больше. Пришли мне свои новые стихи. Получила ли ты «6 повестей»? Напиши о них тоже. Не забывай меня, родная!
Впервые — ВЛ. 2000. № 1. С. 312–313. Подлинник — собрание составителя.
<Из Берлина в Москву,> 22/11 <1922>
Дорогой Владимир Германович, спешу Вас попросить о следующем: если Вам денег не выдадут тотчас же или если их нельзя перевести — телеграфируйте мне (конечно, за мой счет — это изрядно стоит) — «деньги не выдают», но так, чтобы я телеграмму получил не позднее 4–5 декабря. Дело в том, что неврастеник[589] обещал тогда выдать половину здесь. Он мне здорово надоедает: после бессонных ночей и вселенских сомнений торкается, умоляя… изменить условия!
На днях напишу Вам подробнее о местном быте — сейчас спешу. Как Вы нашли Москву? Как Вольф?[590] На последнем вопросе настаивает особенно Люб<овь> Мих<айловна>. Она хотела приписать Вам сама, чтобы поблагодарить за цветы и пр., но я пишу сейчас из Prager-Diele, где обретаюсь в одиночестве. Кто-то (Вам — в утешение сообщаю) будет вскоре пить silberfitz[591]: слышен ритуальный шум. Напишите обо всем! Привет
582
Видимо, имеется в виду рецензия Белого на книгу «Шесть повестей о легких концах» (Дни, Берлин. 1922, 12 ноября); см. об этом в письме Полонской от 5 декабря 1922 г.