Целую нежно.
Впервые — ВЛ. 2000. № 1. С. 323–324. Подлинник — РНБ ОР.
<Из Берлина в Петроград,> 28-го марта <1923>
Не вздумай, получив сие послание, решить, что я, возлюбив «машинизм», отныне письма буду исполнять на машинке. Нет, подобный способ моему пассеистическому сердцу весьма претит. Но я, уступая соединенным мольбам переписчиц, издателей, корректоров и прочих заинтересованных лиц, приобрел себе дорожную машинку и теперь должен практиковаться. Ты на меня не сердись.
Я тебе писал о твоей книге. Получила ли ты письмо? На всякий случай повторяю. Ее хочет издать здесь «К<нигоиздательст>во Писателей» (марка не ахти какая), условия: 10 % с номинала. Думаю, что издание в России не остановит их. Напиши мне ответ. Пришли мне свои последние стихи, очень хочу.
Особливо хочу прочесть «Лирическую фильму»[724].
С Асеевым лично не знаком. Стихи его большей частью люблю. Его же статьи остроумны, но чрезмерно легки, и не той легкостью, которую я люблю.
В.Б.<Шкловский> кончил новую книгу «ZOO». Среди зверей сего сада имеюсь и я, описан не особенно удачно, но «благожелательно»[725]. Встретив меня, как-то спросил: «Скажите, а почему я вас так не любил?». Но я никак не мог ответить на сей важный вопрос.
С Европой я кончил и от жалости чуть-чуть не плакал. Мне очень хочется поскорей тебя познакомить с моим новым героем, племянником Хулио Хуренито с Енсом Боотом. Ах, как умел любить этот человек m-me Люси Бланкафар, урожд<енную> Фламенго — финикианскую царевну — Европу! Посылаю тебе в качестве экзотики последнюю страницу рукописи. Издавать ее в России будут, кажется, если сему не воспрепятствует ни прекрасная «Анастасия»[726], ни не менее прекрасный пильнячок Б.
Меня продолжают усердно хаять. Дело в том, что я должен быть чем-то средним между неслыханным циником и Боборыкиным[727]. Получить это среднее не так-то легко, и естественно, что люди потеют. Однако рецензии ты мне пришли.
Вчера я осматривал радио-станцию Науена. Очень здорово. Большое голое поле, а в нем тонкие, стройные мачты вышиной в Эйфелеву, держатся они на одной точке. В самом доме гигантские машины и 3 человека. Слышал божественное чириканье: это сообщили в Чили курс марки и пезо. Voile![728]
Дорогая, не забывай меня. Пиши чаще. Нежно целую
Впервые — ВЛ. 2000. № 1. С. 324–325. Подлинник — РНБ ОР.
<Из Берлина в Москву,> 29/3 <1923>
Дорогой Владимир Германович,
тяжело писать Вам о литературных делах, зная о Вашем горе[729].
Хочу рассказать Вам, что «Мышиные Будни» поступили уже в продажу. Они очень хорошо изданы. Обложка — наборная — великолепна. Встречены тепло. Я пишу о них в «Р<усской> Книге»[730].
Элиасберг[731] переводит один из рассказов на немецкий язык.
«Геликон» хочет издать и «Морской сквозняк» — он только ждет Вашего ответа.
Дорогой Владимир Германович, если Вы решите приехать сюда — рассчитывайте на меня в смысле высылки визы. Я думаю, что Вы соберетесь сюда на лето и мы Вас очень ждем.
Крепко жму Вашу руку.
Впервые.
<Из Берлина в Москву,> 31-го марта <1923>
Дорогая Мария Михайловна,
я хотел было просить Вас, чтобы Вы меня простили за то, что я пишу Вам на машинке, но подумал, что после Берлина Вы мне все простите! Причины сего явления лежат глубоко: с одной стороны Ангарский, презирая меня и превознося Орешина[732], однако выдал мне какие-то неожиданные фунты. Константиновский[733] бы сказал «вот так фунт!». Впрочем, он ничего не сказал, а я купил себе дорожную машинку. Великолепие! Конструктивизм, как говорит моя горячо любимая супруга. Но на машинке, оказывается, надо уметь писать. Как раз теперь происходит редкое в природе явление: я не пишу никакой книги, кончив «Трест Д.Е.», и не желаю столь вскоре возвращаться к нравам уже погибшей Европы. Итак, остается практиковаться на письмах к друзьям, неизбалованным моим глубоко светским почерком.
Спасибо за письмо и за все хлопоты. Я было взволновался за судьбу чемодана, но сегодня получил письмо от сестры<Из. Г.Эренбург> — он получен. Только при осмотре, очевидно, пропали различные мелочи, как-то перо Ек<атерине> Отт<овне Сорокиной> и др.
724
Речь идет о поэме Полонской «В петле», написанной в 1923 г. и напечатанной в альманахе «Ковш» (1925, № 1) с подзаголовком «Лирическая фильма» и посвящением М.Шагинян; в книге Полонской «Упрямый календарь» (Л., 1929) — с подзаголовком «Лирический фильм» и без посвящения.
725
В книге «Zoo. Письма не о любви» (Zoo — зоопарк в Берлине) Шкловский писал: «Илья Эренбург ходит по улицам Берлина, как ходил по Парижу и прочим городам, где есть эмигранты, согнувшись, как будто ищет на земле то, что потерял. Впрочем, это неверное сравнение — не согнуто тело, а только нагнута голова и округлена спина. Серое пальто, кожаное кепи. Голова совсем молодая. У него три профессии: 1) курить трубку, 2) быть скептиком, сидеть в кафе и издавать „Вещь“, 3) писать „Хулио Хуренито“… Природа щедро одарила Эренбурга — у него есть паспорт. Живет он с этим паспортом за границей. И тысячи виз. Я не знаю, какой писатель Илья Эренбург. Старые вещи не хороши. О „Хулио Хуренито“ хочется думать. Это очень газетная вещь, фельетон с сюжетом, условные типы людей и сам старый Эренбург с молитвой; старая поэзия взята как условный тип…. У Эренбурга есть своя ирония, рассказы и романы его не для елизаветинского шрифта. В нем хорошо то, что он не продолжает традиций великой русской литературы и предпочитает писать „плохие вещи“» (
727
Петр Дмитриевич Боборыкин (1836–1921) — плодовитый бытописатель, автор свыше ста романов, пьес и пр.
731
Александр Самойлович Элиасберг (1878–1924) — переводчик, историк литературы, собиратель автографов; с 1905 г. жил в Германии (в Мюнхене, с 1923 — в Берлине).