А затем, по причинам более оперным, нежели литургическим, музыка оживилась. Долгие легато сменились каскадами легкой, яркой колоратуры. Ноты сверкали и ослепляли, сияние лилось из самого воздуха. Это было безупречно, неприступно — бесконечно обескураживающе для певицы и почти шокирующе для обычного слушателя.
Запись завершилась. Доктор Вернер оглядел комнату так, будто все это проделал сам. Ирма подошла к фортепиано, нажала одну клавишу, чтобы проверить невероятную контральтовую ноту, на которой закончила певица, взяла свои ноты и молча вышла из комнаты.
Славко схватил свое долото, фехтовальщики подобрали рапиры, а я подошел к хозяину.
— Но, доктор Вернер, — опрометчиво подставился я. — Дело Стамбо…
— Мой дорогой мальчик, — вздохнул он, готовясь разбить меня в пух и прах, — хотите сказать, что не понимаете? Вы ведь мгновение назад услышали всю разгадку!
— Естественно, выпьете немного драмбуи[24]? — официальным тоном спросил доктор Вернер, когда мы устроились в более тихой комнате в глубине студии.
— Конечно, — сказал я. И, как только его рот открылся, процитировал: — ‘Ибо без драмбуи мир никогда не узнал бы простого решения проблемы затерянного лабиринта’.
Он пролил из бокала пару капель.
— Я собирался упомянуть как раз об этом. Как?.. Или, быть может, я уже упоминал об этом раньше?
— Именно, — сказал я.
— Простите. — Он обезоруживающе подмигнул. — Мой милый мальчик, я старею.
Мы сделали первый ритуальный глоток драмбуи. А затем:
— Мне хорошо памятна, — начал доктор Вернер, — осень 1901 года…
…когда и начался ужас. Тогда я прочно обосновался в своей кенсингтонской практике, процветавшей под присмотром прежнего своего владельца как никогда, и находился в более чем комфортном финансовом положении. Наконец-то я смог оглядеться вокруг, созерцая и исследуя разнообразные удовольствия, кои предоставляет холостому и молодому человеку мегаполис столь космополитический и в то же время столь замкнутый, как Лондон. Сан-Франциско тех лет, возможно, было сопоставимо по качеству; действительно, через несколько лет мой опыт пригодился здесь в необычном деле кабалы кабельщиков. Но человек вашего поколения теперь, когда свет десятков люстр померк, ничего не знает о тогдашних удовольствиях. Шутки в мюзик-холлах, удовольствия от жарких пташек и холодного шампанского в обществе танцовщицы из ‘Дейли’, более простое и менее дорогое удовольствие от катания в лодке по Темзе (добавлю, что вместе с более простой и менее дорогой спутницей) — все это претендовало на ту часть моего времени, которую я мог спасти от медицинской практики.
Но прежде всего я был предан музыке; а быть преданным музыке в условиях Лондона 1901 года означало быть преданным… Но я всегда тщательно воздерживался, рассказывая об этом, от использования настоящих и поддающихся проверке имен. Позвольте мне вновь проявить осторожность и называть ее тем нежным прозвищем, под которым знал ее, к несчастью своему, мой кузен: Карина.
Нет нужды описывать Карину как музыканта; вы только что слышали, как она пела Перголези, вы узнали, как она сочетала благородство и величие с технической ловкостью, в наши дни упадка ассоциирующейся лишь с определенным типом легкого сопрано. Но мне следует попытаться описать ее как женщину, если ее можно назвать женщиной.
Впервые услышав лондонские сплетни, я не уделил им особого внимания. Для прохожего (или даже человека за прилавком) ‘актриса’ по сей день лишь эвфемизм грубых и недолговечных удовольствий, хотя мой опыт общения с актрисами, охватывающий три континента и превышающий отпущенные мне семьдесят лет, заставляет меня прийти скорее к противоположному выводу.
Человек, выделяющийся из общего стада, служит естественной мишенью клеветы. Никогда не забуду позорный эпизод с похищением помета, в чем обвинил меня ветеринар доктор Стукс, — но оставим этот странный случай до другого раза. Возвращаясь к Карине: я слышал сплетни; я приписывал их вышеуказанному мной источнику. Но затем свидетельства стали разрастаться до масштабов, которые вряд ли мог игнорировать даже самый широко смотрящий на вещи человек.
24
Шотландский ликер, изготавливаемый из выдержанного виски с добавлением меда, аниса, шафрана, мускатного ореха и различных трав.