Прежде всего, молодой Ронни Фербиш-Дарнли вышиб себе мозги. Конечно, у него были игорные долги, и семья сделала упор на них; но отношения его с Кариной были общеизвестны. Затем майор Макайверс повесился на собственном галстуке (естественно, родовой расцветки Макайверсов). Нет нужды добавлять, что Макайверс не играл. Но и этот эпизод можно было бы замять, если бы один пэр с титулом столь величественным, что не рискну даже перефразировать его, не погиб в пламени, охватившем его родовой замок. Даже в том обугленном состоянии, в каком они были обнаружены, тела его жены и семерых детей демонстрировали неуклюжую поспешность, с которой пэр перерезал им горла.
Казалось, что… как бы это сказать?.. словно Карина в некотором роде ‘носительница’ того, что нам тогда еще было неведомо под именем ‘влечения к смерти’. Люди, знавшие ее слишком хорошо, не желали больше жить.
Всем этим, насколько было возможно с должным учетом законов о клевете, заинтересовалась пресса. Передовицы намекали на необходимость вмешательства правительства в спасение цвета Англии от коварной иностранки. И едва ли в Гайд-парке обсуждалось что-то, помимо устранения Карины.
Даже памятные массовые самоубийства в Оксфорде не вызвали сопоставимой сенсации. Само существование Карины казалось столь же опасным, как выявленный и продемонстрированный народу Англии Джек-потрошитель. Мы твердо верим в наше английское правосудие; но когда это правосудие бессильно действовать, возбужденного англичанина стоит страшиться.
Простите за столь ирландскую нелепость фразы, но единственным, что спасло Карине жизнь, была… ее смерть.
Смерть эта была естественной — быть может, первым естественным действием в ее жизни. Она упала на сцене Ковент-Гардена во время представления ‘Так поступают все’ Моцарта, сразу после величайшего из слышанных кем-либо и когда-либо исполнений той фантастической арии, ‘Come scoglio’[25].
По факту смерти было проведено расследование. Даже мой кузен с понятным личным интересом принял в нем участие. (Он был единственным из близких почитателей Карины, не поддавшимся ее пагубному влиянию; я часто задавался вопросом, было ли это результатом его невероятной силы или его столь же невероятной странности.) Но, вне всяких сомнений, смерть была естественной.
Легенда о Карине начала разрастаться именно после ее смерти. Именно тогда молодые люди из общества, видевшие великую Карину однажды, вновь принялись излагать неописуемые причины, заставившие их воздержаться от этого вновь. Именно тогда ее костюмерша, старуха, рациональность которой была столь же сомнительной, сколь неоспорим был охвативший ее бескрайний ужас, начала говорить о неописуемых действиях хозяйки, намекать на ее занятия черной магией, предполагать, что ее манера пения (вам уже знакомая), как и невероятно быстрые, но четкие пассажи, обязаны своей гибкостью ее владению над присущими смертным временными границами и пренебрежением ими.
А затем начался… ужас. Должно быть, вы решили, что под ужасом я имею в виду цепь самоубийств, вызванных Кариной? Нет; даже это лежало на границе самых предельных пределов человеческого понимания или рядом с ней.
Ужас переступил эти пределы.
Нет нужды просить вас представить это. Вы это видели. Видели, как из одежды высасывается плоть ее временного обитателя, видели, как жилище модника вяло обвисает, более не поддерживаясь тканями из костей, плоти и нервов.
В тот год это видел весь Лондон. И не мог поверить.
Первым был выдающийся музыковед, сэр Фредерик Пейнтер, член Королевского колледжа музыки. Затем два молодых аристократа, потом, как ни странно, бедный разносчик-еврей из Ист-Энда.
Избавлю вас от всех ужасных подробностей, лишь вкратце упомянув епископа Клойстергемского. Я читал репортажи в прессе. Я сделал вырезки из-за явной невозможности их содержания (уже тогда у меня были наброски концепции, известной вам как ‘Анатомия ненауки’).
Но сам этот ужас не касался меня вблизи, пока не нанес удар по одному из моих пациентов, отставному морскому офицеру по фамилии Клатсем. Его семья немедленно вызвала меня, одновременно послав за моим кузеном.
Вы знаете, что мой кузен пользовался определенной известностью как частный сыщик. С ним уже консультировались по некоторым предыдущим случаям этих ужасных происшествий; но в газетах его мало упоминали, хотя и повторяли, что он надеется на помощь в решении дела своего знаменитого изречения: ‘Отбросьте все невозможное, то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался’[26].
25
Данная ария Фьордилиджи из оперы ‘Так поступают все’ (1790) считается одной из самых трудных сопрановых арий и характеризуется необычайно большим диапазоном задействованных звуков и резкими сменами регистра, а также технически трудными колоратурами. Моцарт усложнил арию специально ради первой исполнительницы партии Адрианы Феррарезе, по одной версии, по просьбе либреттиста Лоренцо да Понте, чьей любовницей она была, по другой версии, из мести, поскольку Феррарезе меняла положение головы в зависимости от высоты пропеваемых нот, и резкая ее смена заставляла ее мотать головой.