Доктор Вернер вздохнул. Его руки мелькнули в воздухе, выражая бесконечно смиренное терпение. Он подошел к своему проигрывателю, достал пластинку, поставил ее на вращающийся диск и отрегулировал несколько переключателей.
— Пойдемте, Славко! — громко объявил он. — Поскольку мистер Лэмб предпочитает правде резиновые шары, мы предоставляем ему особую привилегию. Мы удаляемся в другую комнату, оставляя его здесь наедине с записью Карины. Его самоуверенный материализм наверняка пожелает проверить эффект ее проигрывания наоборот.
— А? — сказал Славко, перестав колотить по камню.
— Пойдемте, Славко. Но сначала вежливо попрощайтесь с мистером Лэмбом. Быть может, вы его больше не увидите. — Доктор Вернер остановился в дверях и оглядел меня с чем-то, похожим на искреннее беспокойство. — Мой дорогой мальчик, — тихо проговорил он, — вы не забудете, что слова надо произносить наоборот?..
Он ушел, а за ним (с прощанием не более вежливым, чем ворчание) и Славко. Я остался наедине с Кариной и с возможностью опровергнуть сказочное повествование доктора Вернера раз и навсегда.
Его рассказ и не собирался объяснять присутствие пылесоса.
А теория инспектора Абрахамса даже не пыталась объяснить продолжавший работать проигрыватель.
Я запустил вращающийся диск проигрывателя Вернера. И осторожно опустил звукосниматель, чтобы странно закругленная игла вошла в самое начало канавки с внешнего края.
Я услышал ту потрясающую последнюю контральтовую ноту. Дикция Карины была столь безупречной, что даже в этом диапазоне я различал слог, который она пела: ‘nem’, начало латинского ‘Amen’ наоборот.
Затем я услышал искаженный стон, и проигрыватель резко сбавил обороты с 78 в минуту до нуля. Я посмотрел на выключатель, который был все еще нажат. Обернувшись, я увидел, что позади меня высится доктор Вернер, а с его руки свисает провод с выдернутой вилкой.
— Нет, — мягко проговорил он — и в этой мягкости звучали достоинство и сила, каких я ни разу не слышал в самых впечатляющих его речах. — Нет, мистер Лэмб. У вас жена и двое сыновей. Я не имею права шутить с их жизнями только для того, чтобы удовлетворить старческое недовольство скептицизмом.
Он тихонько поднял ручку звукоснимателя, убрал пластинку, вернул его в конверт и поставил на место. Его ловкие, совсем не английские руки пребывали не в лучшем состоянии.
— Когда инспектору Абрахамсу удастся выследить мистера Стамбо, — твердо проговорил он, — вы услышите эту запись задом наперед. Но не раньше.
И так уж вышло, что Стамбо пока еще не поймали.
Первый
“Смельчаком, — писал декан Свифт[31], — был тот, кто первым съел устрицу”. Я мог бы добавить, что перед этим человеком цивилизация в огромном долгу, только вот долг был полностью обнулён в то мгновение экстаза, что он познал первым из всех людей.
И было бесчисленное множество других подобных эпических фигур, пионеров, чьи достижения сравнимы с открытием огня и, быть может, превосходят изобретение колеса и арки.
Но ни одно из этих открытий (разве что, быть может, устрица) не могло бы иметь такой ценности для нас сегодня, если бы не ещё один куда более важный миг в ранней истории человечества.
Это рассказ о Ско.
Ско сидел у входа в пещеру, пристально глядя на горшок. Пришлось охотиться целый день, чтобы добыть эту овцу. Большую часть следующего дня он провёл за приготовлением тушёного мяса, пока его женщина обрабатывала шкуру, ухаживала за детьми и кормила младших грудным молоком, не требующим охоты. А теперь всё семейство сидело там, в пещере, рыча ртами и животами от голода, и ненависти к еде, и страха смерти, наступающей при отсутствии еды, и лишь он один ел тушёную баранину.
Во рту она ощущалась усталой, несвежей и плоской. По некоторым причинам он должен был есть, но не мог винить семью. Уже семь месяцев ничего, кроме баранину. Птицы улетели. Прежде они возвращались; кто знает, как будет теперь? Рыба скоро поднимется по реке, если этот год подобен другим; но можно ли быть уверенным?
И теперь тот, кто ел кабанов или кроликов, должным образом умирал, и при Церемониальных Надрезах странные черви показывались изнутри него. Человек Солнца сказал, что ныне грех против Солнца есть кабана и кролика; и, очевидно, это было так, ибо грешники умирали.
Овца или голод. Баранина или смерть. Ско жевал безвкусный кусок и размышлял. Он всё ещё мог заставить есть себя; но его женщина, его дети, остальной Народ... Теперь у мужчин виднелись рёбра, а у детей пропали щёки, но были большие глаза и животы, похожие на гладкие круглые камни. Старики не жили так долго, как прежде; и даже молодые люди отправлялись к Солнцу, не имея ран, нанесённых человеком или животным, дабы показать их Ему. Еда-не-требующая-охоты всё иссякала, и Ско легко мог победить в борьбе тех, кто прежде клал его на обе лопатки.
31
Имеется в виду Джонатан Свифт (1667-1745), занимавший должность декана, то есть настоятеля, Дублинского собора.