Результаты, представленные на следующих страницах, говорят сами за себя, и я не буду сейчас забегать вперед; скажу только, что они оказались открытиями. И это было ново. До того момента, даже в статьях, которым я посвятил много времени (как первым двум из этого сборника), я никогда не задавался целью найти «новые факты»; факты были известны; не хватало лишь их объяснения. В этом случае все оказалось ровно наоборот: эволюционная модель была дана, и я искал данные, которые бы поддержали или оспорили уместность ее приложения к литературе. В статье я неоднократно описываю все это как «эксперимент», который, в строгом смысле этого слова, таковым не был. Тем не менее он был примером того «фальсифицируемого [falsifiable] литературоведения», которое я прогнозировал в моей первой теоретической статье 1983 г. – введении к книге «Знаки, принятые за чудеса» («Signs Taken for Wonders») – и которое теперь, почти 20 лет спустя, я наконец-то нашел способ воплотить.
Поиск ясных, неопровержимых фактов, противоречащих моим гипотезам и вынуждавших меня изменить их, был по-настоящему «новым» началом, изнурительным – и невероятно захватывающим. Казалось, что вся история литературы может быть переписана в новом ключе; отсюда, между прочим, и обещание следующего исследования о «Соперниках Джейн Остин» – в том же духе, какой станет лейтмотивом других статей, достигнув апогея в главе «Корпорация стиля», где я обещаю две такие работы и сверх того третью в рамках обмена репликами с Кэти Трампнер. Но радикальное переосмысление истории литературы, которое, казалось, было так близко, произвело такой лавинообразный эффект, что привлекательность нового эксперимента буквально затмила трезвое обязательство воспроизвести старый; таким образом, если резюмировать, ни одной обещанной работы написано не было[100]. Безответственное поведение, но ничего не поделаешь.
С чем я поступил ответственно, так это с огромным количеством забытых детективных рассказов, которые я прочел и графически представил в этой работе. Но можно ли назвать это простым чтением? Сомневаюсь: я прочитал все эти рассказы в поисках улик и (почти) ничего другого; эти рассказы читались совсем иначе, нежели я привык. Это было больше похоже на то, что Джонатан Арак описал в полемике вокруг моих «Гипотез» как «формализм без пристального чтения». Красивая формулировка метода, первым удачным примером которого, пожалуй, была «Бойня»: выявление дискретной формальной черты, а затем исследование ее трансформаций в целой серии текстов. Термин «количественный формализм», давший название первой брошюре Литературной лаборатории, еще не приходил мне в голову, однако после «Бойни» это стало лишь вопросом времени.
Позвольте начать с нескольких названий: Arabian Tales, Aylmers, Annaline, Alicia de Lacey, Albigenses, Augustus and Adelina, Albert, Adventures of a Guinea, Abbess of Valiera, Ariel, Almacks, Adventures of Seven Shillings, Abbess, Arlington, Adelaide, Aretas, Abdallah the Moor, Anne Grey, Andrew the Savoyard, Agatha, Agnes de Monsfoldt, Anastasius, Anzoletto Ladoski, Arabian Nights, Adventures of a French Sarjeant, Adventures of Bamfylde Moore Carew, A Commissioner, Avondale Priory, Abduction, Accusing Spirit, Arward the Red Chieftain, Agnes de Courcy, An Old Friend, Annals of the Parish, Alice Grey, Astrologer, An Old Family Legend, Anna, Banditt’s Bride, Bridal of Donnamore, Borderers, Beggar Girl…
Это первая страница каталога 1845 г. из абонемента библиотеки Коламбелла (Columbell) в Дерби – небольшая коллекция такого типа, который предполагал только читаемые книги. Сегодня, однако, только несколько названий из списка о чем-то нам говорят. Остальные не говорят ничего. Исчезли. Всемирная история есть всемирный суд – гласит знаменитый гегелевский афоризм. И суд литературный. Большинство книг исчезает навсегда, а «большинство» из нас упускает главное: если мы включим в сегодняшний канон британских романов XIX в. 200 названий (очень большое число), они составят всего лишь около 0,5 процента всех опубликованных тогда романов.
А что остальные 99,5 процента? Это и есть вопрос этой статьи – и более глобальной концепции литературной истории, которая сейчас складывается в работах нескольких ученых – Сильви Торель-Кайето, Кэти Трампнер и Маргарет Коэн. Разница заключается в том, что, с моей точки зрения, целью является не столько изменение сложившегося канона (открытие предшественников или альтернатив им, которые были бы восстановлены в правах), сколько коррекция того, как мы смотрим на всю литературную историю в целом – каноническую и неканоническую вместе[101].
100
На самом деле, я проделал большую подготовительную работу, изучая конкурентов Остин, но это ни к чему не привело, потому что в то время я не понимал, как анализировать синхронные изменения более чем одного формального приема. В конце концов, в коллективном исследовании «Количественный формализм» Сара Эллисон, Райан Хойзер, Мэтью Джокерс, Майкл Витмор и я использовали многомерный анализ, в котором рассматриваются несколько переменных одновременно применительно к изучению романных жанров; см.: Pamphlet 1 Литературной лаборатории Стэнфордского университета на litlab.stanford.edu; а теперь и в: «n + 1», 13 (2012).
101
В качестве образца широко распространенной аргументации предшественников см., например, статью Margaret Doody, ‘George Eliot and the Eighteenth-Century Novel’, Nineteenth-Century Fiction 35 (1980), pp. 267–268: «Период между смертью Ричардсона и появлением романов Скотта и Остин… сопровождался развитием парадигмы женской прозы XIX в. – едва ли меньше, чем парадигмы романа XIX в. как такового» (курсив мой. – Ф.М.). Трампнер частично следует модели своей предшественницы (в обсуждении национальных сказаний и исторических романов), а частично альтернативной модели (в заключительном абзаце книги: «Геополитическое исследование романтической прозы демонстрирует не только „центральное место“ Скотта в создании романа имперской экспансии, но и то, как по-разному некоторые из современников Скотта воображали себе критическую, космополитическую прозу империи» (Trumpener K. Bardic Nationalism: The Romantic Novel and the British Empire, Princeton, NJ, 1997, p. 291; курсив мой. – Ф. М.). Первая глава книги М. Коэн «Реконструируя литературное поле» является наиболее решительным утверждением альтернативной концепции, какое я знаю: «С точки зрения моих литературных разысканий Бальзак и Стендаль выступают как литературные производители среди других производителей, ищущих нишу на общем рынке форм. Бальзак и Стендаль, начиная писать, сделали ставки на агрессивный перехват господствующей практики романа – сентиментальных произведений женщин-писательниц. И они соревновались с писателями, подрывающими престиж сентиментальности с помощью других кодов, которые современники считали равными, если не более убедительными» (Cohen M. The Sentimental Education of the Novel, Princeton, NJ, 1999, p. 6).