Более того, понятно, что экономическая теория не обязана анализировать эстетический вкус. Но литературная история должна, и мой тезис заключается в том, что именно литературная форма заставляет читателей любить или не любить ту или иную книгу. Вальтер Беньямин, «Центральный парк»:
Позиция Бодлера на литературном рынке: Бодлер – благодаря своему прекрасному пониманию природы товара – был вполне способен или принужден воспринимать рынок как объективную инстанцию. […] Он стремился скомпрометировать некоторую свободу поэзии романтиков своими классическим владением александрийским стихом и классицистской поэтикой даже в случаях нарушений или отдельных выпадений в классическом стихе. Короче говоря, в своих стихах он принимал особые меры для вытеснения конкурентов[107].
Формальный отбор, который пытается «искоренить» своих конкурентов. Приемы – на рынке: вот в чем идея. Формализм и литературная история.
Итак, я начал работать над двумя группами текстов: соперники Остин и конкуренты Конан Дойла. Здесь я ограничусь лишь последними, потому что преимуществом жанра детектива являются простота (идеальный первый шаг в долгосрочном исследовании) и «специфический прием» исключительной видимости и внятности – улики[108]. Я предложил своему специальному семинару около 20 детективных рассказов эпохи Конан Дойла; мы «прочесали» их на предмет отсутствия / наличия улик и визуализировали результаты в виде дерева на рис. 1[109].
Рис. 1. Наличие улик и генезис детективных рассказов
Две особенности выделяются с самого первого разветвления, в нижней части рисунка: во-первых, очень немногие из конкурентов Конан Дойла не использовали вообще никаких улик; во-вторых, все эти писатели полностью забыты. Форма и рынок: если рассказу не хватает какого-то определенного приема, срабатывает негативный «информационный каскад», и рынок отвергает такой текст. Читатели должны были «открывать» улики, что, вероятно, объясняет вторую точку разветвления – эти странные рассказы, где улики присутствуют, но не выполняют никакой функции (у Гая Бутби они «подсажены» на последней странице истории; в рассказе «Наперегонки с солнцем» («Race with the Sun») [Л. Т. Мида] герой обдумывает их, затем забывает и оказывается на краю гибели). Странное устройство, которое должно функционировать примерно так: некоторые авторы чувствовали, что эти любопытные детали были очень популярны, и поэтому решали использовать их, однако они не понимали, почему улики были популярны, и эксплуатировали их не по назначению. В итоге большого успеха это не приносило.
Третье разветвление; улики присутствуют, функциональны, но не видны: детектив упоминает их в объяснении, но мы не «видим» их на протяжении рассказа. Здесь мы теряем последних соперников (в точности, как я ожидал), но в то же время мы теряем и половину «Приключений Шерлока Холмса», чего я не ожидал вовсе. И на следующем разветвлении (улики должны поддаваться дешифровке читателя: скоро это станет первой заповедью детективного жанра) все становится еще более странным. Не всегда легко решить, является ли улика потенциально дешифруемой читателем или нет. При этом в «Приключениях…» даже с допущениями улики дешифруемы не более чем в четырех рассказах (а если быть строгим, то нигде)[110].
Когда мы впервые посмотрели на эти результаты на семинаре, мы с трудом могли в них поверить. Конан Дойл так часто прав – и вдруг теряет хватку в самый последний момент? Он находит эпохальный формальный прием, но не разрабатывает его? Это нелогично; дерево дает ошибочную картину. Однако она все же верна (в 40 с лишним рассказах, написанных Конан Дойлом после «Приключений.», можно найти точно такие же колебания) и на самом деле подчеркивает важную дарвинистскую особенность литературной истории: в моменты морфологических изменений, какими 1890-е гг. были для детектива, конкретный писатель ведет себя так же, как и жанр в целом: нерешительно. В момент смены парадигмы никто не знает, что сработает, а что нет, – ни Эшдаун, ни Пэркис, ни Конан Дойл; он продолжал писать методом проб и ошибок, но совершая меньше ошибок на ранних стадиях, когда проблемы были более просты, и больше ошибок позже, когда они стали серьезнее. Такое объяснение звучит убедительнее. О таком же обнаружении важного приема и не распознавании его можно говорить в случае с Э. Дюжарденом в те же годы: он нашел «поток сознания» – и быстро потерял его. Причина, по которой Дюжарден и Конан Дойл не распознали своих открытий, проста: они не искали их. Они обнаружили прием случайно и так и не поняли, что они нашли.
107
Walter Benjamin, ‘Central Park’ (1937-38), New German Critique 34 (1985), p. 37; Беньямин В. Центральный парк // Беньямин В. Озарения. М.: Мартис, 2000, с. 214–215.
108
О значимости улик см.: Victor Shklovsky, ‘Sherlock Holmes and the Mystery Story’, in Theory of Prose, trans. Benjamin Sher (Elmwood Park, IL 1990); Шкловский В. Б. Новелла тайн // Шкловский В. Б. О теории прозы. М.: Федерация, 1929, с. 125–142; Siegfried Kracauer, Der Detektiv-Roman: Ein philosophischer Traktat, vol. I of Schriften (Frankfurt am Main 1971); Theodor Reik, ‘The Unknown Murderer’, in The Compulsion to Confess: On the Psychoanalysis of Crime and Punishment (New York 1959); Ernst Bloch, ‘A Philosophical View of the Detective Novel’, in The Utopian Function of Art and Literature: Selected Essays, trans. Jack Zipes and Frank Mecklenburg (Cambridge, MA 1988); Tzvetan Todorov, ‘The Typology of Detective Fiction’, in The Poetics of Prose, trans. Richard Howard (Ithaca, NY 1977); Umberto Eco, ‘Horns, Hooves, Insteps: Some Hypotheses on Three Types of Abduction’, in Umberto Eco and Thomas A. Sebeok, eds, The Sign of Three: Dupin, Holmes, Peirce (Bloomington 1983); и Carlo Ginzburg, ‘Clues: Morelli, Freud, and Sherlock Holmes’ (1979), также в
Я говорю об уликах как о формальном приеме, так как их нарративная функция (зашифрованное указание на преступника) остается постоянной, хотя конкретное воплощение варьируется от рассказа к рассказу (они могут быть словами, окурками, следами, запахами, шумами и т. д.). В. Шкловский указывает на это с характерной проницательностью: «Один из критиков объяснил постоянную неудачу казенного следствия, вечное торжество частного сыщика у Конан-Дойля тем, что здесь сказалось противопоставление частного капитала государству. Не знаю, были ли основания у Конан-Дойля противопоставлять английское чисто буржуазное по своему классовому признаку государство, английской же буржуазии, но думаю, если бы эти новеллы создавал какой-нибудь человек в пролетарском государстве, будучи сам пролетарским писателем, то неудачный сыщик все равно был бы. Вероятно, удачлив был бы сыщик государственный, а частный путался бы зря. Получилось бы то, что Шерлок Холмс оказался на государственной службе, а Лестрад добровольцем, но
109
Изначально выборка включала 12 рассказов из «Приключений Шерлока Холмса», написанных в 1891 и 1892 гг., а также 7 рассказов, взятых из сборника «Соперники Шерлока Холмса» (The Rivals of Sherlock Holmes), «Поздние соперники Шерлока Холмса» (Further Rivals of Sherlock
110
Например, «Пеструю ленту», в которой обычно находят великолепную россыпь улик, неоднократно критиковали за то, что змеи не пьют молоко, не могут слышать свист, не могут ползать вверх и вниз по шнурку от звонка и т. д.