Ложные шаги, верные направления. Но в каком смысле «верные»? С точки зрения внешнего контекста, без сомнения: растущий скептицизм по поводу надежности свидетелей и параллельно идущее стремление к «объективным» доказательствам должны были подготовить аудиторию для улик. Таковы интеллектуальные тенденции, упоминаемые К. Гинзбургом (атрибутивизм, затем психоанализ). Все верно. Тем не менее я подозреваю, что причина, по которой улики были «открыты» европейской аудиторией была, прежде всего, внутренняя. Детективная проза, пишет Ц. Тодоров, слагается из двух отдельных повествований (преступление и ее расследование, прошлое и настоящее, фабула и сюжет), и эти два повествования «не имеют точки схождения»[113]. Это не совсем так: улики выступают именно такой общей точкой. Своего рода центральное положение, где прошлое неожиданно связывается с настоящим; петля, соединяющая две половинки и превращающая рассказ в нечто большее, чем сумма его частей, – в структуру. И эта связка запускает морфологический магический круг, который несколько улучшает каждую часть рассказа: если вы ищете улики, каждое предложение становится «значимым», каждый герой «интересным»; описания теряют инерцию; все слова становятся острее, «незнакомее».
Прием, нацеленный на «вытеснение… конкурентов», как пишет Беньямин, – улики. Прием, предназначенный колонизировать рыночную нишу, заставляя других писателей принять его или исчезнуть. В этом смысле улики – как раз то, что ускользает из модели де Вани и Уолса: опознаваемое происхождение «информационного каскада», который задает конфигурацию рынка. Небольшой прием – с огромным эффектом[114].
Рис. 2. Улики в журнале «Стрэнд», 1891-1899
Формы, рынки, деревья, ветки – как бы я ни любил все эти вещи, они основаны на очень узкой и случайной выборке текстов. Поэтому я решил искать более релевантный материал и попросил Тару Мак-Гэнн, моего научного сотрудника в Колумбийском университете, найти все детективные рассказы, опубликованные в «Стрэнд» в течение первого «холмсовского» десятилетия. Всего получилось около 108 (плюс еще около 50, с «таинственными» заголовками типа «Преступление министра», «Тайна Атлантики» и т. д.). Я прочитал их, и рис. 2 визуализирует результаты[115].
Результаты оказались смешанные. С одной стороны, правая часть рисунка сильно напоминает первое дерево; с другой – жанр выглядит сложнее, более похожим на куст. Внизу рисунка видны две большие новые ветви: рассказы, в которых улики не фигурируют, но к ним апеллируют герои («Если бы только у нас были улики!», «Вы нашли улики?»), и тексты, где улики представлены, но в искаженной форме медицинских симптомов. Первая группа любопытна – как окно в ранние стадии развития приема: улики становятся видимыми, узнаваемыми, у них есть имя, каждый хочет заполучить их и говорит о них… Но говорить о приеме – еще не означает использовать его, и такой наивный словесный escamotage [ловкость рук] обычно работает плохо.
Рассказы из второй группы («симптомы») интересны другим: они не «притворяются», что содержат улики, но стараются заменить их чем-то другим. Симптомы исторически, конечно же, являются источником происхождения улик: это «мелкие детали» медицинского семиозиса, на чье значение молодому Конан Дойлу указывал Джозеф Белл, эдинбургский профессор медицины, прототип Холмса. Попросту говоря, таким образом эти рассказы «прокручивают пленку назад», что разумно, потому что так они «пересаживают» улики на их первоначальную интеллектуальную почву. Есть, впрочем, проблема: «улики редко закодированы, и их интерпретация часто лишь вопрос комплексного вывода, – пишет Умберто Эко, – который и делает уголовные романы более интересными, чем диагностирование пневмонии»[116].
Именно. И точно так же, как улики часто интереснее, чем симптомы, расследования Холмса гораздо притягательнее, чем «Рассказы из дневника одного доктора» или «Приключения ученого» – и гораздо популярнее.
От морфологии второй выборки до ее темпоральной дистрибуции: рис. 3 показывает, как различные ветви становятся более «густыми» с течением времени (более толстая линия), или менее переполненными (линия потоньше), или исчезают совсем. Этот тип визуализации помогает увидеть исторические тенденции: «симптомы», например, действительно выглядят ярче на ранней стадии, а затем, кажется, исчезают, когда прекращают конкурировать с уликами. Это логично в терминах эволюции. Но, с другой стороны, если вы посмотрите на крайний левый и правый полюса диаграммы, вы увидите то, что вообще не имеет смысла. Рассказы полностью без улик и с полноценно функционирующими уликами: здесь тенденции должны были бы проявиться во всей своей полноте – ясное падение, уверенный подъем. Но ничего подобного. Рассказы с дешифруемыми уликами не приживаются, а произведения без них продолжают появляться (во всяком случае, они становятся более частыми!)[117].
114
«Когда две или больше… технологии „конкурируют за «рынок» потенциальных последователей, – пишет Брайан Артур, – незначительные события могут случайно дать одной из них стартовое преимущество при восприятии. Эта технология может затем усовершенствоваться больше, чем другие. Таким образом, технология, которая случайно начинает лидировать в потреблении, может в итоге «монополизировать рынок» потенциальных пользователей, а остальные технологии блокируются. В условиях возрастающего спроса… незначительные обстоятельства начинают преувеличиваться за счет положительных отзывов и „склоняют“ всю систему к фактически выбранным результатам. Так незначительные исторические события оказываются важными» (Competing Technologies, Increasing Returns, and Lock-In by Historical Events’, Economic Journal, March 1989, pp. 116, 127). Незначительные события, незначительные обстоятельства: по Артуру, эти «незначительные исторические события» часто являются внешними по отношению к конкурирующим технологиям и поэтому могут приводить к (сравнительно) худшему результату. В моей реконструкции, напротив, незначительное событие (улики) локализовано внутри данной (литературной) технологии и приводит к (относительно) лучшему результату. В этом различие. Тем не менее мне кажется, что Артур выдвигает два самостоятельных тезиса: во-первых, при определенных условиях небольшие начальные различия имеют долгосрочные последствия; во-вторых, эти различия могут быть внешними по отношению к самим технологиям. («Внешнее» объяснение, в нашем случае, будет звучать примерно так: «Дойл был выбран [читателем] не благодаря тому, как он писал, а благодаря тому, что „Стрэнд“ сделал его заметным». Правдоподобно, но неверно: в 1890-е гг. «Стрэнд» опубликовал более сотни различных детективных рассказов.) Мое эссе полностью подтверждает первый тезис и следует по другому пути относительно второго, но, если я верно понимаю тезис Артура, вопрос о том, будут ли различия внутренними или внешними (и будет ли преобладающая технология лучше или нет), – дело не принципа, а
115
Дерево представляет рассказы в соответствии с датой их публикации (1894c, 1891a и т. д.); поскольку подробная библиография была почти столь же длинна, сколько и сама статья, она здесь опущена.
116
Umberto Eco, A Theory of Semiotics (London 1977), p. 224. То же наблюдение Эко делает в: ‘Horns, Hooves, Instepspp. 211–212.
117
Из двух рассказов с дешифруемыми уликами, первый, 1894 г. («Мартин Хьюитт, следователь: Дело Черепахи»), по крайней мере, так же сомнителен, как и «Пестрая лента» Конан Дойла, в то время как второй («Рассказы Священного клуба. Смертоносный стул» /Stories of the Sanctuary Club. The Death Chair, Л. Т. Мида и Р. Юстаса) помогает читателю расшифровать «говорящий» заголовок (смертоносный стул – это катапульта, которая бросает людей на сотни футов в воздух в соседний парк).