Рис. 3.
Это любопытно, потому что противоречит здравому смыслу. И не только моему дарвиновскому чувству: когда я представил дерево в Дартмутской школе теории и критики (не очень дарвиновская атмосфера), посыпались бесконечные возражения, но никто не оспаривал идеи, что рассказы без улик были обречены, а тексты с уликами должны были стать более частотными. Представление о том, что эпохальный прием должен широко воспроизводиться, выглядит чрезвычайно правдоподобно, все верно. Однако этого не происходит в реальности.
Почему нет? Я могу предложить два возможных объяснения. Первое: соперники Конан Дойла все еще нащупывают альтернативы. В 1899 г., например, Г. Аллен в «Хильде Уэйд» пытается заменить сбор улик изучением личности и прошлого с предсказанием будущего[118]. Очень смелая идея, но немного странная. Между 1896 и 1899 г. появляются четыре серии, объединенные фигурой злодея («Африканский миллионер», «Братство Семь королей», «Хильда Уэйд» и «Рассказы Священного клуба» / An African Millionaire, The Brotherhood of the Seven Kings, Hilda Wade, and Stories of the Sanctuary Club), которая была чрезвычайно популярна в 1890-е (Дракула, Свенгали, Мориарти, доктор Николас…) и стала отдаленным источником детективной литературы, Kriminalliteratur. Вот почему мы не находим больше улик: конкуренция все еще действует; соперники Конан Дойла все еще надеются найти что-то лучше. Они не нашли, но все еще пытаются.
Второе объяснение (которое не исключает предыдущее): в 1891 г., когда улики появились, эти авторы уже сформировались как писатели и просто не могли изменить свой стиль – даже Конан Дойл так и не научился свободно распоряжаться новым приемом. Для того чтобы улики укоренились, потребовалось новое поколение (Агата Кристи и компания), начавшее писать в новой парадигме. Это хороший пример неуклонности литературной эволюции: сначала вы научились, а потом заходите в тупик. Вы учитесь, так как это культура, а не природа: но это культура, которая так же неподатлива, как и ДНК. Следствием этого является то, что литературные изменения не происходят медленно, накапливая мелкие улучшения одно за другим, – они внезапны, структурны и оставляют очень мало места для переходных форм. Поразительным результатом исследования оказалось отсутствие промежуточных шагов. Скачок – Конан Дойл. Еще прыжок – Кристи. Конец истории. Остальные шаги ведут в сторону, а не вперед.
Оба объяснения – тактические и укоренены в 1890-х гг. Ни одно не ставит под сомнение окончательный триумф улик – тот факт, что 10 или 20 лет спустя улики распространятся везде, и детективные рассказы без них будут «мертвы». Но что, если эти ожидания были ложными? Что, если бы модель на рис. 3 не была ограничена 1890-ми и охватывала 1910-е или 1930-е гг.? Необходимо пояснить: у меня нет никаких данных для этой гипотезы (кому-то другому придется это все прочесть), но это интригующая возможность, достойная, по крайней мере, того, чтобы ее сформулировать. Итак, вот что пишет Тодоров о детективной прозе:
Существует две совершенно разные формы [нарративного] интереса. Первая может быть названа любопытством: она следует от следствия к причине; начиная с определенного следствия (трупа и улик), мы должны установить его причину (виновника и его мотивы). Вторая форма – саспенс [неопределенность], и здесь движение совершается от причины к следствию: нам сначала показаны причины, начальные données (бандиты готовят ограбление), и наш интерес подогревается ожиданием того, что произойдет, то есть следствиями (трупы, преступления, драки)[119].
Любопытство и неопределенность; обнаружение и приключение; ретроспективная и прогностическая нарративная логика. Но симметрия вводит в заблуждение, потому что приключенческие рассказы являются не просто одним из вариантов повествования среди многих, но самой мощной формой «рассказывания историй» с доисторических времен до сегодняшнего дня. Огромным достижением улик стало то, что, усиливая свое действие за счет рационализации приключения (веберовский мир, где все самые интересные события не только уже произошли в самом начале истории, но повторно испытаны могут быть лишь при строгих логических ограничениях), они таким образом расколдовывали фикциональный мир. Эта попытка могла быть успешной только до определенного момента. Достаточно сильные, чтобы дать ответвление в виде нового жанра, с собственной рыночной нишей, улики не смогли победить силы longue durée [историческая длительность], которая вернулась, чтобы занять книжные полки и киноэкраны по всему миру[120].
118
«Полиция… в лучшем случае не более чем головотяпство материалистов. Они требуют улик. Что за нужда в уликах, если вы можете трактовать характеры?» (Г. Аллен, «Хильда Уэйд. IV. История о человеке, который не совершил бы самоубийства», ‘Hilda Wade. IV. The Episode of the Man Who Would Not Commit Suicide’).
120
В детективных рассказах 1890-х гг. устойчивость к дойловской рационализации принимает различные формы, из которых мне больше всего импонируют: «Блестящая вещь» (‘A Thing that Glistened’, Frank R. Stockton), «История с Роджером Кэрбойном» (‘The Case of Roger Carboyne’, H. Greenhough Smith), «Работа обвинения» (‘A Work of Accusation’, Harry How), «Человек, который улыбался» (‘The Man Who Smiled’, L. T. Meade and Clifford Halifax, из «Приключений ученого») и «Звездные следы» (‘The Star-Shaped Marks’, Meade and Halifax, из сборника «Братство Семи королей»). В «Блестящей вещи» на глубоководного ныряльщика, который пытается найти украденный браслет, нападает акула, проглатывающая его подводную лампу. Осененный идеей, что «это существо любит блестящие вещи», дайвер вспарывает акуле брюхо и находит не браслет, но бутылку, наполненную фосфоресцирующим маслом и содержащую цилиндр с признанием в преступлении, за которое его невиновный брат вот-вот будет казнен. В «Истории с Роджером Кэрбойном» тайна смерти альпиниста разгадывается, когда «воздухоплаватель» признается, что случайно подцепил его на якорь воздушного шара, а затем сбросил. В «Работе обвинения» художник-сомнамбула рисует лицо человека, которого он убил, а затем у него случается сердечный приступ. Человек, который улыбался, оказывается государственным служащим, который из-за пережитого «шока» смеется так, что буквально сводит людей с ума; в тот момент, когда он почти съеден заживо тигром, контршок излечивает его. Наконец, в «Звездных следах» группа убийц создает рентгеновский аппарат в соседнем здании и бомбардирует жертву излучением через стену спальни.
Как показывает этот краткий перечень, многие писатели старались перещеголять Конан Дойла, совсем отказавшись от логики и заново апеллируя к чудесному – тому, что может быть правдой, но не правдоподобно, как сказал бы Аристотель в «Поэтике».