Позволю себе довести мысль Давида до крайности. Когда Китай наложил запрет на импорт опиума или же когда сипаи Ост-Индской компании подняли восстание, Британия немедленно начинала войну, потому что, если бы она потеряла эти рынки, вся ее социальная структура изменилась бы радикальным образом. Но если бы весь мир закрыл двери перед британскими романами, история английского романа осталась бы точно такой же. Проблема, на которую обратил внимание Давид, состояла в базовой асимметричности структуры литературной системы – а поэтому и историко-литературного объяснения, – вследствие которой активность литературного ядра определяет ситуацию на периферии, однако обратное, как правило, не происходит. Но если наличие (литературной) периферии не является обязательным для (литературного) ядра, то тогда лишь половина модели Валлерстайна может быть использована в литературоведении; и остается ли половина модели все равно моделью, или же это вовсе не модель? Трудно сказать; но если, как я подозреваю, справедливо последнее, то единственным ответом на критику Давида может быть повторение фразы из главы «Еще гипотезы», которая относилась к иному набору возражений: «В этом случае все просто: Парла и Арак правы, а мне следовало разобраться лучше». Тогда эти слова дались мне с трудом, однако я испытал чувство освобождения. Когда твоя неправота была действительно доказана, то спор уже не имеет к тебе отношения; он имеет отношение к миру фактов, которые все соглашаются разделять (и уважать), к гипотезам, которые обладают собственной объективностью и могут быть проверены, изменены или в самом деле отвергнуты. Небольшой удар по самолюбию – малая цена за это движение вперед.
За прошедший год, или около того, появилось несколько статей, посвященных вопросам, поднятым в «Гипотезах о мировой литературе»: Кристофера Прендергаста, Франчески Орсини, Эфраина Кристала и Джонатана Арака – в New Left Review, Эмили Аптер и Джейл Парла – в других местах[134]. Я признателен им всем; и поскольку я, конечно, не могу дать развернутого ответа на каждое замечание, то сконцентрируюсь на трех основных темах, в отношении которых у нас возникли разногласия: (вызывающее сомнения) центральное положение романа; отношение между ядром и периферией, а также его последствия для литературной формы; и сущность сравнительного анализа.
С чего-то приходится начинать, и в «Гипотезах» я попытался в общих чертах описать, как устроена литературная миросистема, на примере подъема современного романа – явления, которое можно рассмотреть изолированно, которое изучалось по всему миру и поэтому годится для сравнительного анализа. Я также уточнил, что роман – это «не модель, а всего лишь пример, причем из области, в которой я ориентируюсь (в других областях ситуация может существенно отличаться)». В других областях ситуация действительно отличается: «Можно считать, что роман наполнен большим количеством политики, однако этого точно нельзя сказать о других литературных жанрах. По-видимому, драма перемещается менее активно. […] Можно ли […] применить эту концепцию к лирической поэзии?» – спрашивает Прендергаст; и Кристал: «Почему поэзия не подчиняется законам романа?»[135]
А разве она не подчиняется? Странно. А как же петраркизм? Двигающийся вперед благодаря своим формализованным лирическим конвенциям, петраркизм распространился на (по крайней мере) Испанию, Португалию, Францию, Англию, Уэльс, исторические Нидерланды, земли Германии, Польшу, Скандинавию, Далмацию (и, по свидетельству Роланда Грина, на Новый Свет). В том, что касается размаха и длительности, я скептически отношусь к давнему тезису итальянцев, что до конца XVI в. в Европе было написано более 200 тысяч сонетов – подражаний Петрарке; тем не менее основное разногласие, кажется, касается не огромного размаха явления, а огромности самой этой огромности – от одного столетия (Наваррете, Фусилла) до двух (Манеро Соролла, Кеннеди), трех (Хоффмейстер, сам Кристал) или пяти (Грин). В сравнении с тотальным распространением этой «lingua franca лирических поэтов», как ее называет Хоффмейстер, западноевропейский «реализм» представляется мимолетным увлечением[136].
134
‘Conjectures on World Literature’, New Left Review II/1 (January-February 2000); Christopher Prendergast, ‘Negotiating World Literature’, New Left Review II/8 (March-April 2001); Francesca Orsini, ‘Maps of Indian Writing’, New Left Review II/13 (January-February 2002); Efrarn Kristal, ‘“Considering Coldly… ”: A Response to Franco Moretti’, New Left Review II/15 (May-June 2002); Jonathan Arac, ‘Anglo-Globa-lism?’ New Left Review II/16 (July-August 2002); Emily Apter, ‘Global Translatio: The “Invention” of Comparative Literature, Istanbul, 1933’, Critical Inquiry 29 (2003); Jale Parla, ‘The Object of Comparison’ Comparative Literature Studies 41 (2004).
135
‘Conjectures’, p. 58; ‘Negotiating World Literature’, pp. 120–121; ‘Considering Coldly…”, p. 62. Орсини делает похожее замечание касательно индийской литературы: «Тезисы Моретти, основанные на романе, вряд ли могут быть применены для Индийского субконтинента, на котором основными формами в XIX и XX вв. были поэзия, драма и рассказ, эволюция которых, возможно, проходила совершенно иным путем»: ‘Maps’, p. 79.
136
См.: Antero Meozzi, Ilpetrarchismo europeo (secolo xvi) (Pisa 1934); Leonard Forster, The Icy Fire: Five Studies in European Petrar-chism (Cambridge 1969); Joseph Fucilla, Estudios sobre el petrarquismo en Espana (Madrid 1960); Ignacio Navarrete, Orphans of Petrarch (California 1994); William Kennedy, Authorizing Petrarch (Ithaca, NY 1994); Maria Pilar Manero Sorolla, Introduction al estudio del petrarquismo en Espana (Barcelona 1987); Gerhart Hoffmeister, Petrarkistische Lyrik (Stuttgart 1973); Roland Greene, Post-Petrarchism: Origins and Innovations of the Western Lyric Sequence (Princeton 1991). Непрямое подтверждение Кристалом гегемонии петраркизма в европейской и латиноамериканской поэзии можно найти в отрывке, где он пишет, что «лирические конвенции современной испанской поэзии были созданы в XVI в. Босканом и Гарсиласо де ла Вегой. […] Первые признаки протеста против строжайших конвенций испанской просодии появились не в Испании, а в Латинской Америке в 1830-е годы»: ‘Considering Coldly…’, p. 64.