Основная мысль состоит в следующем: если существуют серьезные ограничения, накладываемые одними литературами на другие литературы (и, кажется, мы все с этим согласны)[148], то мы должны иметь возможность распознать последствия этого в самой литературной форме: потому что, как сказал Шварц, «социальные отношения записаны в формах». В «Гипотезах» распределение сил было выражено с помощью жесткой качественной оппозиции между «самостоятельными изобретениями» и «компромиссами»; однако поскольку такое решение оказалось сфальсифицировано, мы должны попытаться найти другое. И да, «измерение» величины внешнего влияния на текст, или его структурной нестабильности, или неловкости рассказчика будет сложной задачей, порой даже невыполнимой. Однако создание модели символических сил – это амбициозная цель, и нет ничего странного в том, что достичь ее будет трудно.
Все это открывает две темы для будущих дискуссий. Первая касается того типа знания, которым должна заниматься история литературы. «Не наука, не законы» – вот как лаконично Арак охарактеризовал проект Ауэрбаха; похожие замечания есть и в остальных статьях. Конечно, это давний вопрос о том, что является объектом исторических наук – отдельные случаи или абстрактные модели; и в нескольких последующих статьях я, в куда более развернутом виде, выскажусь в поддержку последних, сейчас же просто скажу, что мы можем многое вынести из методов социальных и естественных наук. Окажемся ли мы после этого, как сказал Арак, «в стране обрывков, в которой литературные микро- и макроединицы находятся на одном уровне во всемирной системе, лишенной понятного упорядочивающего механизма»? Я на это надеюсь… это была бы очень интересная вселенная. Поэтому давайте начнем искать подходящие упорядочивающие механизмы. Арак называет проект, описанный в «Гипотезах», «формализмом без пристального чтения», и я не смог бы придумать лучшего определения. Надеюсь также, что этот формализм будет уделять должное внимание деталям, которые так дороги ему и Прендергасту, а не уничтожит их с помощью моделей и «схем»[149].
И наконец – о политике. В нескольких статьях упоминается политическая подоплека «Мимесиса» Ауэрбаха или «Мировой республики литературы» Казановы. Я прибавил бы к ним две версии сравнительного литературоведения Лукача: ту, которая возникла в годы Первой мировой войны, когда в «Теории романа» и связанной с ней (но оставшейся неоконченной) книге о Достоевском он задавался вопросом о том, можно ли вообще вообразить себе мир вне капитализма; и ту, которая сформировалась в тридцатые в качестве пространных размышлений о важности немецкой и французской (и частично русской) литературы для политики противоположного толка. Пространственно-временной горизонт Лукача был узок (XIX в. и три европейские литературы, и еще Сервантес в «Теории романа» и Скотт в «Историческом романе»); ответы у него были непрозрачные, педантичные, мещанские – или того хуже. Но преподанный им урок – в том, что воплощение его компаративистского замысла (Западная Европа или Россия; Германия или Франция) – это одновременно попытка понять великие политические дилеммы того времени. Другими словами: то, как мы представляем себе мировую литературу, отображает наше видение мира. «Гипотезы» – это попытка представить ее себе на фоне беспрецедентной возможности, что весь мир может быть подчинен единому сильному центру – центру, который на протяжении длительного времени удерживал настолько же беспрецедентную символическую гегемонию. Анализируя один аспект предыстории нашей современности и делая предположения о возможных последствиях, я, может быть, преувеличил важность этого факта или же взял неправильный курс в целом. Однако связь между проектом и фоном остается в силе, и я уверен, что в будущем она станет источником значимости и важности для того, чем мы занимаемся. В этом отношении начало марта 2003 г., когда я пишу эти строки, – чудесный и парадоксальный момент, когда после 12 лет бесспорной американской гегемонии миллионы людей по всему миру выражают свое крайнее несогласие с американской политикой. Как люди, мы должны сейчас радоваться. Как историки культуры – задуматься.
148
За исключением Орсини: «У [Казановы] – имплицитно, а у Моретти – имплицитно присутствует традиционное предположение о наличии «исходного» языка или культуры, обязательно обладающих аурой подлинности, и языка или культуры, на которые «делается перевод», рассматриваемый как своего рода имитация. Вместо этого Лидия Лиу предложила намного более удобное различение между «языком-гостем» и «языком-хозяином», чтобы привлечь внимание к межъязыковой практике, в процессе которой язык-хозяин присваивает понятия и формы. […] Изучение культурных влияний становится изучением присвоений, а не центров и периферий: ‘Maps’, pp. 81–82. Культурная индустрия, в которой «гости» приглашаются «хозяевами», которые «присваивают» их формы… Это что – понятия или фантазии?