Представление о мировой литературе как о единой и неравномерной – вот в чем состоял вклад миросистемного подхода. Международные ограничения, наложенные на литературу, – это те рамки, при помощи которых мировой рынок сдерживает наше воображение. «Диффузия является большой консервативной силой в истории человечества» – писал А. Л. Крёбер, и он был абсолютно прав.
Трудно придумать более четкое противопоставление. Эволюция делает акцент на диверсификации существующих форм, осуществляемой путем видообразования, тогда как миросистемный анализ – на единообразии (или, по меньшей мере, на ограничении разнообразия), которое навязывает диффузия. Конечно же, я упрощаю: эволюция предполагает мутацию и отбор (т. е. как создание, так и устранение разнообразия), а миросистемный анализ учитывает различные позиции в международном разделении труда. Тем не менее обратим внимание на заглавия: «Происхождение видов» (множественное число) и «Современная жиросистема» (единственное число) – грамматика хорошо указывает на противоположность этих исследовательских проектов. Географические основания двух теорий тоже противопоставлены друг другу: знаменитое открытие Дарвина случилось на архипелаге, потому что для происхождения видов («аллопатрического видообразования» Эрнста Майра) необходимо, чтобы пространство было разделено на отдельные участки; а международная торговля в рамках современного капитализма соединяет общества, разделенные океанами, и делает их элементами единого, непрерывного географического пространства.
Теория диверсификации и теория единообразия. Очевидно, что они несовместимы. И так же очевидно, что они обе объясняют важные аспекты мировой литературы. Они обе являются правильными, хотя и не могут быть правильными одновременно[152]. Или, если точнее, они не могут быть правильными, если только сама литература не функционирует двумя полностью несовместимыми способами.
Эта идея может показаться абсурдной, однако она имеет историческое и морфологическое основание. Исторические доводы просты: и диверсификация и единообразие одновременно характерны для истории литературы потому, что они появлялись в различные эпохи и вследствие различных социальных механизмов. Диверсификация – результат (относительной) изолированности культур, существовавшей с момента их возникновения до относительно недавнего времени; единообразие появляется намного позже, примерно в XVIII в., когда международный литературный рынок обретает достаточную силу, чтобы подчинить (или начать подчинять) себе эти отдельные культуры. Опять же, я упрощаю – и раньше случались эпизоды всеобщей диффузии (как, скажем, увлечение петраркизмом в позднем Средневековье), и так же имели место более поздние примеры диверсификации. Однако идея в том, что для каждого из этих двух принципов характерно «избирательное сродство» с определенной социоисторической организацией и что, грубо говоря, мы совершили переход от одной к другой.
Такова историческая подоплека в общих чертах. Морфологическое основание – иного свойства. До сих пор я имплицитно принимал посыл эволюционной теории о том, что в литературе, как и в природе, разнообразие равняется дивергенции, то есть что новые формы образуются исключительно путем ответвления от уже существующих форм через определенного рода мутации. Если бы это было так, то диффузия (а вместе с ней и миросистемный подход) мало давала бы для объяснения литературных инноваций: теория диффузии прекрасно подходит для объяснения того, как формы перемещаются, однако не может объяснить, как они изменяются, просто потому, что диффузия не умножает формы, а уменьшает их количество, расширяя пространство, занимаемое лишь одной из них. Диффузия является большой консервативной, а не творческой силой в истории человечества.
В литературе, как и в природе, разнообразие равняется дивергенции… Но что, если конвергенция различных видов тоже создает новые формы?
Этот вопрос многим читателям может показаться риторическим. «Дарвинистская эволюция, – пишет Стивен Джей Гулд, – это процесс постоянного разделения и разграничения. Культурное изменение, напротив, получает огромную поддержку от слияния и соединения различных традиций. Догадливый путешественник может мельком взглянуть на иностранное колесо, импортировать это изобретение себе домой и изменить местную традицию раз и навсегда»[153]. Пример с догадливым путешественником неудачный (он демонстрирует диффузию, а не слияние), но в целом мысль понятна, и ее хорошо выразил историк техники Джордж Басалла: «Отдельные биологические виды обычно не скрещиваются, – пишет он. – Предметы материальной культуры, наоборот, обычно соединяются для получения новых полезных вещей»[154].
152
Само собой разумеется, что меня интересует их правильность применительно к литературе. В дисциплинах, где они были созданы (в биологии и экономической истории), эти две теории попросту несопоставимы.
153
Stephen Jay Gould, Full House: The Spread of Excellence from Plato to Darwin, New York 1996, pp. 220–221.