Пока не будет доказано обратное, я буду придерживаться идеи о том, что история литературы формируется читателями, которые выбирают литературные произведения, поддерживая их существование на протяжении многих поколений, поскольку в этих произведениях им нравятся какие-то выдающиеся черты. Однако где же «доказуемость причинноследственных связей»[170] – где свидетельство того, что читателям нравились улики?
То, что читатели выбрали Дойла из-за того, что он использовал улики, пишет Прендергаст, «нельзя так просто подтвердить. Вполне возможно, что успех Дойла можно отнести на счет улик, однако в ходе дальнейшего исследования может оказаться, что этот успех был вызван совершенно другими факторами (например, увлечением фигурой Шерлока Холмса, джентльмена с Бейкер-стрит)»[171].
Вполне возможно. Однако, поскольку Прендергаст не объясняет, почему джентльмен (которым Холмс, между прочим, не является) мог стать столь привлекательным для детективного романа – а мы знаем, что делает улики таковыми в подобном типе повествования, – я не вижу причин отказываться от солидной гипотезы в пользу того, что на данный момент представляет собой только возможность. Кроме того, в отличие от джентльменов, улики являются формальными чертами детективных историй, а поскольку форма – это воспроизводимый элемент литературы, то именно формальные черты с большей вероятностью будут участвовать в репликации и долговременном выживании литературного жанра[172]. И все же – является ли это «доказуемой причинно-следственной связью»? Нет – или, по крайней мере, еще нет. Сейчас это просто гипотеза, в то время как настоящая демонстрация могла бы предоставить свидетельства не только того, что читателям «нравились» улики, но и того, что именно их они «замечали» в первую очередь. Напомню, что в 1890-х даже писатели не знали точно, как улики работают[173], – каким же образом читатели могли распознать их достаточно отчетливо, чтобы выбрать? «Каким образом формальные свойства влияют на читателя, если последний не осознает это влияние полностью? – спрашивает Стивен Джонсон в комментарии к книге. – „Графики, карты, деревья“ не дают ответа на вопрос». Вопрос этот важный:
Если разум выбирает форму и может распознать ее, не осознавая ее полностью, то что же на самом деле происходит при восприятии формы? Было бы интересно получить модель того, как форма проникает в разум и взаимодействует с ним, при этом оставляя его в некотором неведении относительно того, что происходит на самом деле[174].
Это было бы очень интересно. Однако «Графики, карты, деревья» не дают, к сожалению, ответа на этот вопрос – вместо того чтобы предоставить объяснительный «механизм», книга ставит «черный ящик» в самый центр доказательства, оправдывая таким образом скептицизм Прендергаста[175]. Оглядываясь назад, я думаю, что мое доказательство должно было развертываться следующим образом: учитывая центральное место улик в детективной литературе и успех Дойла у его ранних читателей, можно предположить, что его использование улик должно было каким-то образом восприниматься этими читателями. «Должно каким-то образом» – это и есть черный ящик. В качестве небольшого утешения у нас, по крайней мере, есть предположение о содержимом этого ящика – это психологические механизмы (восприятие, обработка, удовольствие, познание), с помощью которых форма взаимодействует с окружением (и объяснение которых вполне может прийти, как предполагает Джонсон, из когнитивных наук). Определение того, что должно быть объяснено, не является значительным достижением, однако это уже кое-что, – пользуясь известным различением Хомского, это понимание превращает «загадки» в «проблемы»[176]. А все проблемы решаются, стоит только немного потерпеть.
«В собрании сочинений Чехова том рассказов всегда самая трепанная книга», – писал Виктор Шкловский в «Теории прозы». Затем со свойственным ему энтузиазмом добавляет: «Сейчас Чехов должен быть не только переиздан, но и пересмотрен, при этом пересмотре, вероятно, все признают, что самый читаемый Чехов – это и есть Чехов формально наиболее совершенный»[177]. Самый читаемый как наиболее формально совершенный – это, конечно, сомнительно. Но эта гипербола служит хорошим вступлением к следующему возражению Прендергаста: если эволюция объясняет выживание Дойла через превосходство формального строения его прозы (самый популярный как наиболее совершенный формально), значит, все, что она делает, – это «повторяет вердикт», исходящий от рынка: «если определенные тексты теряются для нас, это происходит потому, что они заведомо проигрышные». Однако это «приравнивание рынка к природе под эгидой эволюционной биологии, – продолжает Прендергаст, – и есть ход, который делает социальный дарвинизм» – не что-нибудь, а «натурализированное представление истории победителей»[178].
172
В последние годы я нашел несколько случаев подобной взаимосвязи между жанром и приемом: аналитические описания и исторические романы; повествовательный «балласт» (narrative fillers) и несобственно-прямая речь и, соответственно, темп и стиль «реалистических» конвенций; поток сознания и модернистское койне. Во всех этих случаях новый прием позволил Гете и Скотту, Остин и Флоберу, Дойлу и Джойсу уловить заметный аспект исторических преобразований и «зафиксировать» его для будущих поколений – от прозаического переупорядочивания буржуазного существования в случае с балластом до распространения консервативной мысли в Европе эпохи Реставрации (описания); от социализации современной личности (несобственно-прямая речь) до перевеса рациональности над приключением (улики) и умножения столичных раздражителей (поток сознания). О балласте, аналитическом описании и несобственно-прямой речи см. ‘Serious Century’, в The Novel, Princeton 2006, vol. I, pp. 364–400; о потоке сознания см.
174
Первая цитата взята из отзыва «Чтение разума на расстоянии» Стивена Джонсона (Steven Johnson, ‘Distant Reading Minds’), который доступен на thevalve.org, вторая же возникла в частном общении.
175
Термины «механизм» и «черный ящик» восходят к книге Юна Эльстера «Объясняя техническое изменение»: «Объяснить – значит предоставить механизм, который откроет черный ящик и покажет все гайки и болты, винтики и колесики машинных внутренностей… <…> Механизм предоставляет непрерывную цепь причинных или интенциональных связей – черный ящик создает разрыв в цепи» (Jon Elster, Explaining Technical Change, Cambridge 1983, p. 24).
176
«Я бы хотел провести приблизительное различие между двумя типами вопросов, возникающих при изучении языка и разума: те, которые находятся в пределах досягаемости относительно хорошо известных подходов и концепций, – я буду называть „проблемами“; прочие, остающиеся сейчас столь же темными, как и при первом появлении, – я буду называть „загадками“». Noam Chomsky, Reflections on Language, New York 1998 (1975), p. 137.
177
Шкловский В. О теории прозы. М., 1929, с. 74, 79. Viktor Shklovsky, Theory of Prose, Elmwood Park, IL 1990 (1929), PP. 57, 61.