Это сильные, но ошибочные слова. Вот что произошло: я собирался объяснить логику, стоящую за выживанием и забвением литературы; я изучил определенный исторический эпизод; затем я описал свои результаты, а именно то, что выживавшие тексты были формально и символически более приспособленными к своей среде, чем их соперники. Так как я не верю, что рынок производит лучшие литературы из возможных[179] (все-таки половина «Атласа европейского романа» рассматривает удушающее влияние рынка в Европе XIX в., а «Планета Голливуд» (см. главу 4) делает то же самое на материале кино), я был бы рад найти сложные, выразительные детективные истории, несправедливо принесенные в жертву успеху Холмса. Однако таких историй я не нашел – как не нашел их ни Прендергаст, ни кто-нибудь еще. Тогда зачем мне отказываться от совершенно правдоподобного объяснения, не имея абсолютно никакого доказательства обратного? Из-за того, что оно звучит политически некорректно? Я сомневаюсь, что такое объяснение устроит либертарианский дух Прендергаста – но я не вижу другого исхода для подобного типа дискуссии.
Кроме того, культурные рынки – особые образования. В индустрии развлечений, как пишет Шервин Розен в «Экономике суперзвезд», существует «стойкая тенденция к сдвигу как размера рынка, так и вознаграждений в сторону самых талантливых», поскольку:
исполнитель или автор должен приложить более или менее одинаковое количество усилий, независимо от того, десять человек добавится к аудитории или купит его книгу или тысяча. В целом стоимость производства (записи, исполнения и т. д.) не увеличивается пропорционально размеру рынка продавца (seller’s market), <и> подразумеваемый масштаб экономии от совместного потребления позволяет относительно небольшому числу продавцов обслуживать весь рынок[180].
Небольшое число продавцов для целого рынка – совсем как Холмс в нише детективов. Важно, однако, разделить два процесса, сходящихся в одном результате: процесс, связанный с читателями и выбором ими формальных решений Дойла среди всех его соперников; а с другой стороны, процесс, в ходе которого рынок многократно усиливает этот первоначальный выбор. Другими словами, и читатели, и рынки являются катализаторами, но действуют по-разному: сначала читатели отбирают, а затем рынки умножают. Заслуживал ли Дойл то, что он продается в 10 раз лучше, чем Хуан Ми или Макдоннелл Бодкин? Да. А в 100 раз? Сомневаюсь. В тысячу, сотни тысяч раз? Конечно же нет – эти величины уже не имеют никакого отношения к собственно морфологическим различиям, а только к извращенной рыночной логике (ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится), работающей на повышение прибыли.
В таком случае можно ли говорить о том, что в морфологических деревьях воплощается «натурализированное представление истории победителей»? Нет – если они что и показывают, то только как близки были Дойл и его соперники до того, как рыночная петля обратной связи ухватилась за их различия (действительно существовавшие, но ограниченные) и гиперболически их преувеличила. Мы должны научиться восстанавливать «множественность потенциальных исходов» истории литературы, пишет Прендергаст, и я согласен с ним. Однако именно это и делают эволюционные деревья: когда мы смотрим на них, то в глаза бросается близость выбранной дороги к огромному множеству других, оставшихся невостребованными[181]. Я не знаю, что может быть лучше для «воображаемого захвата контрфактуального мышления»[182].
Следующей мишенью Прендергаста стало дерево несобственно-прямой речи; особенно он возражает против географического объяснения, предложенного в книге. «Факт географического перемещения», пишет он, не является «достаточной причиной» для «какого-либо нового разрастания ветвей дерева… <…> мы с тем же успехом можем отнести эти изменения <к эволюционной модели>, которая объяснит их как случайные события, как то, что время от времени случается»[183].
179
Сомневаюсь, что Прендергаст имеет представление о том, что такое на самом деле апология культурных рынков. Вот выдержка из книги Тайлера Ковена «Во славу коммерческой культуры»: «Короткая прогулка по любому достаточно большому магазину книг или компакт-дисков опровергает мнение о том, что современные музыкальные и литературные вкусы становятся все более однородными… <…> Видеомагазины сегодня – это сокровищницы современных культурных достижений, напоминающие Александрийскую библиотеку». Tyler Cowen, In Praise of Commercial Culture, Cambridge, MA 1998, pp. 22, 35.
180
Sherwin Rosen, ‘The Economics of Superstars’, American Economic Review, December 1981, pp. 845–847. Об этом принципе «победитель получает все» на информационных рынках см. также книгу де Вани «Hollywood Economics».
181
В работе Джулио Барсанти замечательно реконструированы три самые распространенные метафоры природы в Европе раннего Нового времени (лестница, карта и дерево). Их основное различие, по мысли автора, заключается именно в том, как они представляют отношение между действительными и потенциальными результатами. Лестница была излюбленной метафорой тех, кто «думал, что бог или природа создали свои изделия согласно только одному выбору, а значит, следуют единственному пути»; карта была усвоена теми, кто «считал, что бог или природа не делали никакого выбора вообще и, следовательно, равномерно распространялись во все стороны»; а дерево было любимым образом тех, кто «думал, что бог или природа» не выбрали ни единственного пути и не распространялись равномерно во все стороны, но придерживались срединного пути, распоряжаясь несколькими определенными выборами… Дерево – это единственный образ из всех, который был создан a posteriori». Giulio Barsanti, La scala, la mappa, Valbero: Immagini e classfi-cazioni della natura fra Sei e Ottocento, Florence 1992, pp. 77–78; курсив автора оригинала.