Что ж, некоторые вещи действительно случаются время от времени. Но дерево показывает следующее: по мере того как несобственно-прямая речь путешествует по мировой литературной системе, очень разные вещи случаются по дороге, поскольку на изначальную конфигурацию оказывается разное давление. Из-за уникального расположения этого стиля «на полпути от социальной доксы к индивидуальному голосу»[184] быстро возникает корреляция между формальными метаморфозами (первое лицо или второе; конфликт или уступка; комедийность или полная серьезность) и не просто «фактом географического перемещения», а геополитической вариацией в типе социального соглашения (более нестабильного в России, чем на Западе; устного в Южной Европе; погруженного в подсознание в модернистском метрополисе и т. д.).
Разнообразные доксы «подталкивают» несобственно-прямую речь в ту или иную морфологическую сторону – в этом заключается объяснение, которого Прендергаст не находит в «Графиках, картах, деревьях»[185]. Из-за этой взаимосвязи пространства и стиля я и ссылаюсь на теорию Эрнста Майра об «аллопатрическом видообразовании»: как предсказывает теория, все основные трансформации происходят, когда прием занимает новую культурную среду обитания. Но Прендергаст спрашивает:
действительно ли имеет смысл <…> толковать <странствия несобственно-прямой речи> в категориях «аллопатрического видообразования»? Если это означает появление – в литературной сфере – «новых видов», тогда свидетельства действительно очень убедительные… <…> перемещающийся прием или жанр с большей вероятностью проявится как множество вариаций внутри вида, чем как серия фундаментальных видовых изменений. <…> Даже собственная формулировка Моретти колеблется: «аллопатрическое видообразование» как образование «новых видов», однако затем в скобках поспешно уточняется: «или, по крайней мере, нового формального устройства». Термины в скобках не тождественны тем, что снаружи[186].
Да, два набора терминов не тождественны, и я описываю скорее «множество вариаций в пределах вида», а не новые виды. И что? Прендергаст в данном случае путает достоверность теории с результатами отдельного исследования. Концепция Майра утверждает, что изменение в среде способствует распространению морфологических новшеств, из которых видообразование является самым значительным, но едва ли единственным. Я нашел, что изменение в среде способствовало распространению морфологических новшеств, однако новшеств менее драматичных, чем видообразование. Не должны ли мы работать над отношениями стиля и пространства вместо того, чтобы гнаться за терминологическим перфекционизмом?
Поставив под сомнение отдельные аспекты «Деревьев», Прендергаст заканчивает тем, что оспаривает саму предпосылку главы в целом: мысль о том, что эволюционное древо – с его типичной схемой расходящихся ветвей – предлагает хорошую модель для исследования истории культуры. Он пишет: «Исходя из серии исторических свидетельств и обозримых в настоящее время условий <…> очевидно, что в случае культуры именно конвергенция является „первичной“». Если это так – другими словами, если культура обычно изменяется через объединение разрозненных родословных, то описывать ее как результат ветвления не просто неправильно, а совершенно ложно[187].
У меня есть сомнения насчет уроков истории: в конце концов, наиболее глубоко исследованный артефакт человечества – язык, без сомнения, является результатом ветвления. И все же многие ученые из области естествознания разделяют мнение Прендергаста и согласились бы со Стивеном Джей Гулдом насчет того, что в отличие от «дарвинистской эволюции <…> культурное изменение получает огромную поддержку от слияния <…> разнообразных традиций»[188]. Размышляя об эволюции музыкальных инструментов, Нильс Элдридж пришел к похожему выводу: он пишет, что в случае продуктов культуры «кража идеи делает прямую классификацию невозможной, так как форма эволюционного „древа“ становится безнадежно сложной, его ветви полностью переплетаются»[189].
«Его ветви полностью переплетаются» – так же, как на дереве культуры Крёбера, воспроизведенном в «Графиках, картах, деревьях» (рис. 32). Однако, продолжает Элдридж, если «единая систематика» не представляется возможной, то «многоуровневая классификация тем не менее вполне осуществима. Нам нужна схема классификации с многими уровнями и критериями». В недавнем исследовании говорится: «Когда мы изучаем филогенез в культуре и языке <…> наш анализ обязательно произведет множество деревьев. Мы должны ожидать для любой популяции множество деревьев, каждое из которых будет отслеживать историю отдельных признаков или набора признаков»[190].
185
Взаимодействие между социальным окружением и несобственно-прямой речью было детально описано в «Веке серьезности» (Остен и Флобер), «Атласе европейского романа» (Достоевский) и «Современном эпосе» (Джойс). Раздел в «Атласе» также предвосхищает вопрос Прендергаста о России и Достоевском: «Какая особенность России сделала возможной эту адаптивную трансформацию несобственно-прямой речи? Почему российский контекст – среда оказалась благоприятной для мутации приема?» (ELH, р. 55.) Особенностью России и благоприятной средой для мутации была геополитическая исключительность «страны, которая была одновременно внутри Европы и вне ее» и которая, таким образом, могла «ставить под сомнение западную культуру и подвергать ее (в случае Достоевского) настоящим „экспериментам“». (Atlas of the European Novel, London /New York 1998, pp. 29–32, and Fig. 11.). Амбивалентность России по отношению к Западной Европе не является, конечно, оригинальной идеей – я всего лишь наметил некоторые формальные последствия этого явления.
189
Niles Eldredge, ‘Biological and Material Cultural Evolution: Are There Any True Parallels?’ в: François Tonneau and Nicholas S. Thompson, eds, Perspectives in Ethology, vol. 13, Evolution, Culture and Behavior, New York 2000, p. 120.
190
Там же, с. 126; Carl Lipo, Michael O’Brien, Mark Collard and Stephen Shennan, ‘Cultural Phylogenies and Explanation: Why Historical Methods Matter’, в: Lipo et al., eds, Mapping Our Ancestors: Phylogenetic Approaches in Anthropology and Prehistory, New Brunswick/London 2006, p. 15. Похожие соображения были развиты Робертом Бойдом и Питером Ричардсоном в «Происхождении и эволюции культур» (Boyd R., Richardson P. The Origin and Evolution of Cultures. Oxford 2005, p. 54), а также в других недавних работах. Более того, свидетельства о частоте схем ветвления в истории культуры (даже выше уровня «одного признака») быстро растут. Марк Коллард (Mark Collard), Стивен Шеннан (Stephen Shennan) и Джамшид Техрани (Jamshid Tehrani) пишут, что «статистика не подтверждает гипотезу о том, что на большом масштабе культурной эволюции смешение является более важным, чем разветвление. В среднем культурные данные оказываются не более сетчатыми, чем данные биологические» (‘Branching versus Blending in Macroscale Cultural Evolution: A Comparative Study’; в: Lipo et al., Mapping Our Ancestors, p. 57.). В том же сборнике ли Лиман (Lee Lyman) и Майкл О’Браен (Michael O’Braen) обсуждают несколько рядов объектов (горшки, весла, шлемы, мечи), совмещенных независимо от эволюционной парадигмы, где ветвление является более частотным механизмом, чем смешивание. (‘Seriation and Cladistics: The Difference Between Anagenetic and Cladogenetic Evolution’, in Lipo et al., Mapping Our Ancestors, со с. 71 и далее).