«Деревья, которые отслеживают историю отдельных признаков», – именно так и получилось в случае с уликами или несобственно-прямой речью. Но даже если предположить, что некоторые культурные артефакты развиваются по схеме ветвления, то почему это происходит? Поскольку культурное «скрещивание» всегда возможно и оно работает намного подвижнее и быстрее, чем ветвление, почему последнее вообще происходит? Почему бы культурному изменению всегда не происходить через слияние?
Антропологи обычно отвечают следующим образом: чтобы культурные признаки объединились, популяции должны смешиваться, а это не всегда возможно (недавнее исследование туркменского текстиля, например, объясняет постоянство определенных формальных шаблонов эндогамией участвующих в его производстве групп)[191]. Однако в современном мире, где идеи быстро и свободно распространяются повсюду, этот ответ был бы очевидно абсурдным. Так что вопрос остается: почему объединение не монополизирует процесс культурного изменения?
Ответ, по всей видимости, такой: литературные формы являются сложными образованиями, для которых заманчивая возможность объединяющей макроскопической мутации на самом деле представляет собой серьезную опасность. У символических структур есть своя внутренняя логика, которая не способна измениться за день. Возьмем диффузию романа современного типа начиная с XVIII и до начала XX в.: в высшей степени бурное смешение самых разных традиций – и по этой же причине процесс сопровождался «неудобствами», «разобщенностью», «проблемами», «заблуждениями», «несовместимостями», «трещинами», «невозможными программами» и многим другим[192]. В этом и заключается проблема слияния: его потенциал всегда огромен, но реальные результаты – весьма скромны. Медленные, не столь эффектные механизмы ветвления возникают в качестве безопасного пути для изменения и выживания.
В конце «Графиков, карт, деревьев» я отметил, что все модели, рассмотренные в трех главах, предпочитают «объяснение общих структур интерпретации отдельных текстов». Непримиримый Прендергаст возражает: интерпретация не только играет «и должна играть основную роль» в истории литературы, но также «занимает значительное место в аргументации <„Графиков, карт, деревьев“>, хотя это и не признается в полной мере»[193].
С одной стороны, мое замечание было неверно, так как в нем смешались две проблемы, которые должны оставаться концептуально разделенными: разница между (причинно-следственным) объяснением и (телеологической) интерпретацией, и разница между «номотетической» попыткой открыть общие законы и «идеографическим» желанием учесть специфику индивидуальных случаев[194]. Поэтому я позволю себе еще одну попытку объяснения, на этот раз в терминах Поля Рикёра («Фрейд и философия»). Если несколько упростить, то Рикёр считает интерпретацию тем, что устанавливает связь между двумя значениями: это процесс, который показывает, что «А» на самом деле значит «Б». У истории Ветхого Завета «истинный» смысл – это этическая норма, а у сновидческого образа – некоторое скрытое желание. Неважно, насколько несвязанными выглядят оба значения, поскольку интерпретация является более или менее систематическим действием по трансформации одного в другое.
Если интерпретация связывает значение со значением, то в случае объяснения смысл является только частью процесса. В парадигматическом примере Рикёра (Traumdeutung Фрейда) объяснение текста подразумевает движение за пределы сферы семантики, в результате чего двойной смысл сновидения – «отношение скрытого к данному», заданное интерпретацией, – переопределяется как эффект «деформации или искажения, который можно назвать только компромиссом сил»[195]. Скоро я снова вернусь к этим силам, которые (де-)формируют смыслы. Сейчас сосредоточимся на эпистемологическом соотношении, подчеркнутом Рикёром: «В „Толковании сновидений“ систематическое объяснение помещено в самый конец процесса <…> который доступен только через интерпретацию. Объяснение, таким образом, откровенно подчинено интерпретации». Объяснение подчиняется интерпретации, но двумя страницами ниже Рикёр пишет:
191
Jamshid Tehrani and Mark Collard, ‘Investigating Cultural Evolution through Biological Phylogenetic Analyses of Turkmen Textiles’, Journal of Anthropological Archaeology 21: 4 (2002), p. 456.
192
По поводу этих морфологических тупиков см. «Гипотезы» на с. 90–95. Результаты этой статьи, касающиеся макроистории, недавно подтвердились на микроскопическом уровне в (незаконченном) исследовании, в котором анализировались начальные слова всех романов, опубликованных в Британии, на выборке из пяти лет начала XIX в. (1800–1801, 1814–1815, 1830). На данный момент самой интересной находкой стало большое количество текстов, пытающихся смешивать элементы из разнородных жанровых конвенций, – и та частота, с которой эти экстравагантные попытки слияния приводят к неряшливости, нечитаемости и в конечном счете к забвению этих текстов.
194
Между причинным объяснением и номотетическими моделями существует избирательное сродство (хотя взгляд Вебера на исторические объяснения доказывает, что оно вовсе не обязательно), подобно тому как родство существует между телеологической интерпретацией и идеографическим импульсом, чему история герменевтики дала множество свидетельств.