интерпретация не может развиться без привлечения понятий совершенно разного порядка, без энергии понятий. Невозможно решить первоочередную задачу интерпретации – а именно раскрыть мысли, идеи или желания, «воплощенные» в замаскированном виде, – без учета «механизмов», которые составляют сновидение и приводят к «транспозиции» или «искажению» снов при их выражении[196].
Объяснение предполагает интерпретацию, а та в свою очередь предполагает объяснение. Прендергаст был, таким образом, прав: интерпретация «должна играть» значительную роль в изучении литературы. Моя точка зрения в «Графиках, картах, деревьях», однако, относилась скорее не к общим принципам, а к конкретной практике. Некоторое время назад Джонатан Каллер писал: «Множество задач стоят перед критикой, множество вещей нам требуется, чтобы развить понимание литературы, но одного точно не нужно – нам не нужно больше интерпретаций литературных произведений»[197]. Согласно Каллеру, нам не нужно больше интерпретаций не потому, что им нечего сообщить, но потому, что они уже более или менее сообщили то, что могли. Было написано много хороших работ о связях между значением и значением и намного меньше – о связях между значением и силами. Среди них есть блестящие работы, а некоторые – например, «Исторический роман» Лукача или «Подъем романа» Иана Уотта – сохранили актуальность, невзирая на устаревание (большей части) их фактической основы. Но, несмотря на все вышесказанное, состояние литературоведения заставляет вспомнить отрывок из «Размышлений о языке» Хомского:
Когда мы имеем дело со структурами познания (cognitive structures), грубо говоря <…> мы сталкиваемся с проблемами, а не с загадками. Когда мы спрашиваем, как человек пользуется этими структурами познания, как и зачем он делает выбор и поступает так, как поступает. <…> когда мы обращаемся к таким вопросам, как причинность поведения, мне кажется, что мы ничего не достигли, что мы действуем в такой же темноте, как и в прошлом[198].
«В такой же темноте». По сравнению с Лукачем и Уоттом мы гораздо больше знаем о нарративе XVIII в. или ранних исторических романах, но «в таких вопросах, как причинность поведения» мы разбираемся намного хуже. В этой ситуации «защита» интерпретации от объяснения бьет мимо цели: настоящий вызов и надежда на истинный прорыв заключены в области причинного обусловливания и крупномасштабных объяснений. То, что нам нужно на самом деле, – это больше книг, подобных «Подъему романа».
В заключение я обращусь к иному типу возражений, нежели рассмотренные выше. В 2003 г. Роберто Шварц, прослушав серию лекций, представлявших собой ранний вариант «Графиков, карт, деревьев», отметил, что эти закономерности, возникающие в литературной системе, очень интересны, а «дарвинистская» история действительно была бы уместна при сегодняшнем состоянии мира. Но… пытается ли такой тип истории литературы быть (также) видом социальной критики – или же этот проект оказался полностью заброшен?
Слова Шварца, дружеские и радикальные одновременно, отбросили меня назад к короткой, но интенсивной (для Италии) дискуссии конца 1970-х гг. о «кризисе марксизма». Для меня проблема была задана идеей Коллетти о том, что исторический материализм был не таким уж материалистическим: его концепция истории была слишком пронизана телеологией, его категории – слишком диалектическими, чтобы выдержать проверку на фальсифицируемость. В свете этих размышлений мое внимание все больше и больше занимал поиск надежного материалистического метода и проверяемого знания, пока наконец – медленно и незаметно – он не затмил более существенные аспекты моей исторической работы. На смену критике пришла методология. Слова Шварца ударили меня как обухом по голове: не сбился ли я с пути?
Прежде чем попробовать ответить на это, коротко обращусь к взгляду самого Шварца на эту проблему в том виде, как она представлена в его работах о Машаду де Ассисе. В недавней статье Шварц пишет, что гениальным ходом Машаду стала смена повествовательной точки зрения, которая, хотя и вызывала в начале недоумение, позволила ему разоблачить худшие стороны бразильского правящего класса: