Однако главными в статье стали страницы о китайском романе, которые я рассматривал в качестве уникальной возможности убрать из истории европейского романа оттенок неотвратимости: не во имя абстрактного антителеологического принципа, а на основе того конкретного факта, что эта важная традиция пошла по совершенно иному пути развития. Этот вопрос снова поднимается в «Теории сетей, анализе сюжета», где я рассматриваю нарративные сети Диккенса и Цао Сюэциня: это скромная попытка сравнительной морфологии, которой сравнительное литературоведение бывало не часто. В действительности, я не знаю ни одного исторического примера, появление которого в западном поле зрения было бы столь же значимым – и столь же многообещающим, – как появление классической китайской литературы. И сравнительное литературоведение только выиграет от кардинального изменения своего объекта, который оставался практически неизменным на протяжении более чем ста лет.
В будущее нацелено дополнительное исследование, которое выросло из страниц, посвященных читательской эволюции и «экстенсивному чтению», побудивших Натали Филлипс (в то время – студентку в Стэнфорде) и меня к тому, чтобы придумать эксперимент для проверки с помощью функциональной МРТ (магнитно-резонансной томографии) существования нейрофизиологических основ для предложенного Энгельсингом различения между «интенсивным» и «экстенсивным» чтением. Нечего и говорить, что МРТ никогда не сообщит нам, произошел ли переход от одного к другому в XVIII в., однако она может подтвердить, что сосредоточенный и расслабленный типы чтения соотносятся с разной активацией определенных участков мозга. Пока я пишу эти строки, Натали Филлипс заканчивает решение технических проблем, с которыми мы столкнулись, и – хотя лежать пристегнутым ремнями внутри узкой металлической трубы среди страшного шума и при этом читать романы, мягко говоря, неудобно – она также начала получать некоторые исключительно интересные результаты. Для литературоведения это будет редкий пример очень реального шага вперед.
Существует много способов говорить о теории романа, и мой способ будет основан на трех вопросах: Почему романы пишутся прозой? Почему они так часто оказываются историями о приключениях? И почему подъем романа в XVIII в. случился в Европе, а не в Китае? Пусть эти вопросы и могут показаться слишком разными, они происходят из центральной идеи сборника «Роман»: «сделать литературное поле длиннее, шире и глубже» – сделать его исторически длиннее, географически шире и морфологически глубже некольких классических примеров западноевропейского «реализма» XIX в., занимавших центральное место в современной теории романа (и в моих собственных работах)[205]. Общим для этих трех вопросов является то, что каждый из них касается процессов, которые играют большую роль в истории романа, но не в его теории. Ниже я рассмотрю это расхождение и предложу несколько возможных альтернатив.
Проза. Сегодня она настолько вездесуща в романах, что мы склонны забывать, что все могло бы быть иначе: античные романы, конечно, написаны прозой, однако, например, «Сатирикон» содержит много стихотворных отрывков; в «Повести о Гэндзи» их даже больше (причем они играют ключевую роль, так как сотни стихов танка используются в рассказе для выражения печали и томления); средневековые французские романы достигли вершины в стихотворных строфах Кретьена де Труа; половину старой «Аркадии» составляют эклоги; в классических китайских романах поэзия используется самыми разными способами… Почему же проза одержала столь полную победу и что это значило для романной формы?
Начну с противоположной стороны – со стиха. Стих (verse), versus: в нем содержится повторяющаяся структура, в нем есть симметрия, а симметрия всегда предполагает неизменность – именно поэтому скульптурные памятники симметричны. Но проза не симметрична, и отсюда немедленно возникает ощущение непостоянства и необратимости: проза, provorsa: глядящая вперед (или обращенная лицом вперед, как в случае римской Dea Provorsa – богини легких родов). У текста есть направленность, он наклоняется вперед, его смысл «зависит от того, что находится впереди (в конце предложения, в следующем событии сюжета)», если воспользоваться формулировкой Михали Гинсбург и Лорри Нандреа[206]. «Рыцарь защищался так бесстрашно, что нападавшие на него не могли его побороть»; «Лучше немного отойти, чтобы они меня не узнали»; «Мне не знаком этот рыцарь, но он так отважен, что я с радостью отдам ему свою любовь». Я без труда нашел эти отрывки на половине страницы прозаического «Ланселота», потому что конструкции, выражающие следствие и цель, в которых значение настолько сильно зависит от того, что находится впереди, что одно предложение буквально перетекает в следующее, эти смотрящие вперед образования встречаются в прозе повсюду и придают характерное ускорение ее повествовательному ритму. И, конечно же, дело не в том, что стих игнорирует причинно-следственные связи, а проза и есть не что иное, как эти связи; для них это всего лишь «линии наименьшего сопротивления», если воспользоваться метафорой Якобсона; дело не в качестве, а в относительной частоте – однако вопросы о стиле всегда сводятся к вопросам об относительной частоте, и причинно-следственные связи являются хорошей отправной точкой для стилистики прозы.
205
Эта статья была впервые опубликована в виде доклада на конференции «Теории романа» в Университете Брауна осенью 2007 г. За исключением нескольких мест, доработанных после дискуссии, я оставил текст примерно в том виде, в каком он был, добавив только несколько сносок. Я очень благодарен Нэнси Армстронг, убедившей меня написать эту статью, а также Д. А. Миллеру и Уильяму Уорнеру, с которыми я ее много обсуждал. Предложение из «Романа» взято из краткого предисловия («О „Романе“»), размещенного в обоих томах принстонского издания (см. примеч. 2) на с. х.
206
Michal Ginsburg and Lorri Nandrea, ‘The Prose of the World’, in Franco Moretti, ed., The Novel, vol. II, Princeton 2006, р. 245. В связи с этой темой я много почерпнул также из работы: Kristin Hanson and Paul Kiparsky, ‘The Nature of Verse and its Consequences for the Mixed Form’, in Joseph Harris and Karl Reichl, eds,