Альтернативная, но сопоставимая: вплоть до XVIII в. китайские романы, возможно, были более распространенными и более качественными, чем романы любой из европейских стран, за исключением разве что Франции. «У китайцев тысячи <…> романов, и они были у них уже в ту пору, когда наши предки жили в лесах»[215], – говорил Гете Эккерману в 1827 г., в день, когда он придумал понятие Weltliteratur (пока читал китайский роман). Только цифры неправильные: в 1827 г. тысячами романов была наполнена Франция, или Британия, или даже Германия – но не Китай. Почему?
Рассуждая о судьбах ключевых регионов XVIII в., – пишет Кеннет Померанц в «Великом расхождении»,
мы должны делать наши сравнения <…> по-настоящему обоюдными <…> то есть искать недостатки, случайности и преграды, вследствие которых Англия пошла по другому пути, чем тот, который сделал бы ее похожей на дельту Янцзы или Гуджарат, а не только, как обычно, находить препятствия, из-за которых неевропейские регионы не смогли воспроизвести европейский путь, имплицитно воспринимаемый в качестве нормы <…> смотреть на обе стороны сопоставления как на «отклонения» от ожиданий противоположной стороны, вместо того чтобы, как всегда, делать одну из сторон образцом[216].
Подъем романа в Европе как отклонение от китайского пути: как только начинаешь думать таким образом, сразу же бросается в глаза, что в Китае к роману относились намного серьезнее, чем в Европе. Несмотря на многочисленные нападки конфуцианских литераторов, к началу XVII в. в китайской культуре уже существовал романный канон; Европа даже не помышляла об этом. У нее был канон эпоса или трагедии, или лирики; но не романа. И канон – это лишь верхушка айсберга: в Китае огромные интеллектуальные усилия вкладывались в редактирование, проверку, продолжение и особенно комментирование романов. Это уже были очень длинные книги: «Троецарствие» – боо тысяч слов, вместе с междустрочным комментарием – почти миллион, однако он настолько повышал «удовольствие <…> от чтения романа», – пишет Дэвид Ролстон, «что издания без комментария <…> вышли из употребления»[217].
«Роман менее других жанров <…> нуждается в комментарии», – пишет Уотт в «Подъеме романа»[218], и относительно Европы он прав. Но китайские романы в нем нуждались, потому что рассматривались в качестве искусства. Начиная, по крайней мере, с «Цзинь пин мэй», то есть примерно с 1600 г., «китайские романы прошли через <…> длительную эстетическую трансформацию, – пишет Мин Дун Гу, – осознанно подражали и конкурировали с господствующими литературными жанрами <…> поэтизировались»[219]. Мы должны искать недостатки, уводившие европейские роман с китайского пути… и вот один из них: эстетическая трансформация случилась с европейским романом в конце XIX в., с запозданием почти в 300 лет[220].
215
Иоганн Эккерман, Разговоры с Гете в последние годы его жизни /пер. с нем. Н. Ман. М.: Худ. литература, 1981, с. 218.
216
Kenneth Pomeranz, The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy, Princeton 2000, pp. 7–8.
217
David L. Rolston, Traditional Chinese Fiction and Fiction Commentary: Reading and Writing Between the Lines, Stanford 1997, p. 4.
219
Ming Dong Gu, Chinese Theories of Fiction: A Non-Western Narrative System, New York 2006, p. 71.
220
Расхождение двух моделей хорошо видно на примере роли, которую сыграли «Дон Кихот» и «Цзинь пин мэй» – два романа, написанных в одно время и часто сравниваемых друг с другом (чаще синологами, чем испанистами, нужно заметить) – каждый в своей традиции: на протяжении по крайней мере двух столетий влияние «Цзинь пин мэй» на теорию и практику романа в Китае был несравнимо больше влияния «Дон Кихота» в Европе. Похожим образом пути разошлись в конце XVIII в., если можно было бы сравнить наиболее выдающийся образец эстетического поворота в Китае («Записки о камне») с необычайно одаренным поколением германских поэтов-романистов (Гете, Гельдерлин, Новалис, Шлегель, фон Ар-ним, Брентано) – не будь они полностью проигнорированы европейскими читателями (за исключением Гете, конечно; но даже Гете воздержался от публикации первого, «поэтического», варианта «Мейстера», будто бы чувствуя, что время для книги было неподходящее). Кстати, сам факт того, что «Цзинь пин мэй» мог быть провозглашен шедевром и изменить китайский роман, является еще одним удивительным примером различия двух традиций: невозможно представить себе, что европейская культура могла создать – и оценить! – столь откровенно эротический текст.