Почему?
По мнению Померанца, одной из причин великого расхождения стало то, что в Европе XVIII в. «колесо моды крутилось быстрее»[221], способствуя потреблению и экономике в целом, тогда как в Китае после укрепления династии Цин потребление, этот «двигатель изменений», было приостановлено на более чем сто лет и поэтому не привело к «потребительской революции», описанной Маккендриком, Бруером и Пламбом. Революция – это громкое слово, и многие ставили под сомнение объем потребления до середины XIX в.; тем не менее никто не сомневается, что «ненужные вещи» – если воспользоваться китайским выражением – в XVIII в. стали более многочисленными, начиная с отделки интерьера и заканчивая зеркалами, часами, фарфором, столовым серебром, драгоценностями, а также концертами, поездками и книгами. «При обсуждении досуга, – пишет Пламб, – было бы неправильно не поставить на передний план культурные интересы»[222]. Итак, как же сказалось «рождение общества потребления» на европейском романе?
В первую очередь, это был огромный количественный скачок. В промежутке между первым и последним десятилетиями века число изданных произведений во Франции увеличилось в 7 раз (притом, что в 1790-е французам было чем заняться и помимо написания романов); в Британии – в 14 раз; а на землях Германии – примерно в 30 раз. Кроме того, к концу XVIII в. тиражи стали несколько больше, особенно в случае репринтов; многие романы, не внесенные в стандартные библиографии, публиковались в журналах (и некоторые из них имели очень большую аудиторию); укрепление семейных связей способствовало чтению дома вслух (подготавливая почву для появления профессии Томаса Баудлера [Thomas Bowdler][223]); наконец, что важнее всего, распространение библиотек с выдачей книг на дом сделало оборот романов намного более эффективным и в конечном счете привело писателей и издателей к трехтомному роману, который можно было выдавать сразу трем читателям библиотеки. Эффект этих разрозненных факторов трудно подсчитать, однако если все они сообща увеличили оборот романов в 2–3 раза (по скромным подсчетам), то присутствие романов в Западной Европе должно было возрасти в 30–60 раз на протяжении XVIII в. По мнению Маккендрика, тот факт, что потребление чая за сто лет выросло в 15 раз, является историей успеха потребительской революции. Потребление романов выросло больше потребления чая.
Почему? Обычный ответ: потому что увеличилось количество читателей. Однако нынешний консенсус (ненадежный, как и все, что касается грамотности, однако остающийся неизменным последние несколько десятилетий) состоит в том, что между 1700 и 1800 г. количество читателей удвоилось; во Франции – немного меньше, в Англии – немного больше, но это потолок. Их количество удвоилось, оно не увеличилось в 50 раз. Однако они читали иначе. «Экстенсивное» чтение – так его назвал Рольф Энгельсинг: люди читали намного больше, чем прежде, жадно, временами страстно, но в то же время поверхностно, быстро, иногда допуская ошибки; это отличалось от «интенсивного» чтения и перечитывания одних и тех же немногих книг – как правило, религиозных, – которое было принято раньше[224]. Утверждение Энгельсинга много критиковали, но если романы множатся существенно быстрее, чем читатели, а читатели ведут себя так, как знаменитый Джон Латимер из Уорика, который с середины января до середины февраля 1771 г. брал из библиотеки по книге в день[225] то трудно себе представить, как весь этот процесс мог развиваться без значительного роста… того, что можно назвать отсутствием концентрации (distraction).
Назовем это так, потому что экстенсивное чтение очень похоже на раннюю версию «восприятия, не требующего концентрации», описанного в конце «Произведения искусства в эпоху его технической воспроизводимости», хотя Энгельсинг ни разу не упоминает Беньямина. Отсутствие концентрации в этом эссе это Zerstreuung – одновременно «рассеянность» и «развлечение»: прекрасная смесь для чтения романов – и Беньямин считает, что это отношение, которое возникает в «переломные исторические эпохи», когда «задачи», встающие перед «человеческим восприятием», настолько огромны, что «не могут быть решены» с помощью концентрации внимания[226]: и отсутствие концентрации возникает в качестве наилучшего способа справиться с этой новой ситуацией – успевать за «быстро вращающимися колесами моды», так радикально расширившими рынок романов[227].
222
J. H. Plumb, ‘The Commercialization of Leisure in Eighteenth-Century England’, in Neil McKendrick, John Brewer, J. H. Plumb, The Birth of a Consumer Society: The Commercialization of Eighteenth-Century England, Bloomington 1982, pp. 265–266.
223
Английский врач, известный как составитель «Шекспира для семейного чтения» (1807) – издания отредактированных сочинений Шекспира, в котором были опущены «непристойные» места. – Примеч. пер.
224
Rolf Engelsing, Der Bürger als Leser: Lesergeschichte in Deutschland 1500–1800, Stuttgart 1974, esp. pp. 182ff.
226
Walter Benjamin, ‘The Work of Art in the Age of Its Technological Reproducibility’, 1935, in Selected Writings III: 1935–1938, Cambridge, MA 2002, p. 119; Беньямин В., Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости // Беньямин В., Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. М.: РГГУ, 2012, с. 227. Отрывок практически без изменений вошел в третий вариант эссе – 1939 г.
227
Надеюсь, понятно, что я обращаю внимание на потребление, моду и отсутствие концентрации не для того, чтобы умалить роль капитализма в истории литературы, а чтобы выделить именно те его аспекты, которые сыграли непосредственную роль в подъеме романа. Не подлежит сомнению, что экспансия капитализма сама по себе создала важные предварительные условия: больше образованного населения; больше располагаемого дохода и свободного времени (у некоторых). Но поскольку на протяжении XVIII в. количество новых наименований романов возрастало в 4 раза быстрее, чем количество печатной продукции вообще (даже принимая во внимание огромное число памфлетов в конце века; см.: James Raven, The Business of Books: Booksellers and the English Book Trade 1450–1850, New Haven, CT 2007, p. 8), необходимо объяснить эту разницу в темпах роста: и необычное разрастание потребительской ментальности, воплощенной в отсутствии концентрации и моде (которые, кажется, имели заметно меньше влияния на драму, поэзию и большинство других типов культурной продукции), представляется наилучшим объяснением, которое нам пока что удалось найти. Важная роль, которую сыграло потребление в истории романа, в свою очередь, объясняется тем, что начали исчезать опасения насчет чтения ради удовольствия, в соответствии с идеей Констана о свободе людей нового времени как «радости, вызываемой безопасностью и личным удовольствием» (Benjamin Constant, Political Writings, Cambridge 2007, p. 317). Кстати сказать, удовольствие – это еще одно слепое пятно в теории романа: хотя нам более или менее «известно», что роман с самого начала был формой «легкого чтения» (Thomas Hägg, ‘Orality, Literacy, and the “Readership” of the Early Greek Novel’, in R. Eriksen, ed., Contexts of Pre-Novel Narrative, Berlin/New York 1994, p. 51), мы до сих пор в наших работах не делаем различия между чтением ради удовольствия и чтением «для серьезных целей – религиозных, экономических или социальных» (J. Paul Hunter, Before Novels: The Cultural Contexts of Eighteenth Century English Fiction, New York/London 1990, p. 84: один из немногих примеров интересного подхода к этой проблеме). Это еще один случай, когда исторические исследования продвинулись намного дальше, чем теоретизирование: например, резкий рост античных романов был бы невозможен без поворота в сторону популярных, несложных, а иногда даже вульгарных форм письма.