Что означало возникновение общества потребления для европейского романа? Больше романов и меньше внимания. Не романов Генри Джеймса, а бульварных романов, задающих тон для нового типа чтения. Ян Фергюс, знающий о публичных библиотеках больше, чем кто-либо другой, называет это «бессистемным» чтением: когда берется для чтения второй том «Путешествий Гулливера» вместо первого, или четвертый том пятитомного «Знатного простака» [The Fool of Quality]. При этом Фергюс говорит о «поступках читателей, их выборе»[228], однако, честно говоря, выбор здесь заключается в отказе от последовательности, чтобы иметь постоянный доступ к тому, что предлагает рынок. Оставить телевизор включенным на весь день, поглядывая на него время от времени, – это не поступок.
Почему в XVIII в. не было подъема китайского романа и не было эстетической трансформации в Европе? Ответы на эти вопросы являются отражением друг друга: серьезный подход к роману как эстетическому объекту замедлил потребление, тогда как ускорившийся рынок романов мешал сосредоточиться на эстетике. «Читая первую главу, хороший читатель уже заглядывает в последнюю, – утверждает комментарий к «Цзинь пин мэй» (в котором 2 тысячи страниц), – читая последнюю главу, он вспоминает первую»[229]. Именно так выглядит интенсивное чтение: единственное настоящее чтение – это перечитывание, или даже «серия перечитываний», как, похоже, предполагают некоторые комментаторы. «Если ты не пускаешь в ход перо, то это нельзя назвать чтением», – как однажды сказал Мао. Изучение, а не потребление по одному тому в день. В Европе лишь модернизм заставил людей изучать романы. Если бы они читали с пером и с комментариями в XVIII в., подъем европейского романа не состоялся бы.
Как правило, великие теории романа были теориями о Новом времени (modernity), и то, что я настаиваю на рынке, – это крайний пример такого подхода. Однако он связан с проблемой, с которой я столкнулся, работая над другим исследовательским проектом, посвященным фигуре буржуа. В процессе этой работы меня часто удивляло, насколько ограниченным на самом деле оказалось распространение буржуазных ценностей. Капитализм распространился повсюду, это бесспорно, однако ценности, которые – согласно Марксу, Веберу, Зиммелю, Зомбарту, Фрейду, Шумпетеру, Хиршману… – ему больше всего соответствуют, не получили такого же распространения, и это заставило меня взглянуть на роман по-новому: уже не как на «естественную» форму буржуазного времени, а как на то, благодаря чему добуржуазное воображение продолжает пронизывать капиталистический мир. Отсюда и приключения. Являющиеся противоположностью духу капиталистического мира, согласно «Протестантской этике»; пощечиной реализму, как четко подметил Ауэрбах в «Мимесисе». Что делают приключения в современном мире? Маргарет Коэн, от которой я многое узнал на эту тему, считает их метафорой экспансии: капитализм в наступлении, всемирный капитализм, пересекающий океаны. Думаю, она права, и добавлю только, что приключения так успешно функционируют в этом контексте потому, что они хорошо подходят для изображения войны. Приключения, превозносящие физическую силу, которую они морально оправдывают как средство спасения слабых от всевозможных злодеяний, – это идеальная смесь силы и права, дополняющая капиталистическую экспансию. Именно поэтому христианский рыцарь Кёлера не только сохранился в нашей культуре – в романах, фильмах, компьютерных играх, – не только выжил, но и заслонил собой любую другую фигуру буржуа. Шумпетер написал об этом резко и ясно: «Буржуазный класс <…> нуждается в господине»[230].
Он нуждается в господине, который помог бы править. Сталкиваясь с многочисленными искажениями основных буржуазных ценностей, я каждый раз поначалу удивлялся тому, какую потерю классовой идентичности это влекло за собой; и это действительно так, но с другой стороны, это совершенно неважно, поскольку гегемонии не нужна неизменность – ей нужны гибкость, маскировка, сговор между старым и новым. В этом свете роман возвращает себе центральное место для нашего понимания Нового времени: не вопреки, а благодаря своим средневековым чертам, являющимся не архаическими пережитками, а вполне функциональным выражением идеологических потребностей. Расшифровка геологических слоев консенсуса в капиталистическом мире – вот важная задача для истории и теории романа.
230
Joseph A. Schumpeter, Capitalism, Socialism and Democracy, New York 1975 (1942), p. 138.