Но если это так, то какой смысл в бесчисленных «Сэрах Фердинандах» нового цифрового архива? Когда-то мы ничего не знали об этих забытых книгах, а теперь кое-что о них знаем. Хорошо. Изменяется ли что-нибудь от того, что у нас есть это знание?
Относительно истории литературы мой ответ будет: нет. Пока что нет, по крайней мере. Переработка того, что мы знаем – да, но не смена парадигмы. Но что-то начало изменяться, если не в результатах, то в природе нашей работы. В том смысле, что когда мы изучаем 200 тысяч романов вместо 200 – мы не просто делаем то же самое, только в 1000 раз больше. Новый масштаб изменяет наше взаимодействие с объектом и, по сути, меняет сам объект. «Никто никогда не видел объекты исследования современных историков, – однажды написал Кшиштоф Помян, – никто никогда не мог бы увидеть их <…> поскольку они не имеют эквивалентов в жизненном опыте»[268]. Ни у кого нет «жизненного опыта» демографического изменения, уровня образованности или того, что изображено на рис. 1.
Рис. 1
Я скоро вернусь к этому графику, а пока только скажу, что такой и стала литература в новом пространстве литературных лабораторий. Мы все еще изучаем романы, но подготавливаем их для анализа таким образом, который меняет то, что мы видим. Посмотрите на диаграмму «метральности», созданную группой студентов Стэнфордского университета (рис. 2). В ее основе лежит простейшая матрица восходящего/нисходящего ритма и двусложной/ трехсложной стопы: века поэзии, сжатые до двух пар переменных и размеченные на одном графике. Или возьмем график Марка Олджи-Хьюитта (Mark Algee-Hewitt), который использует биграммы, чтобы отобразить избыточность в художественной прозе XIX в. (рис. 3). Он измерил все комбинации из двух слов в корпусе и обнаружил поразительное разделение между всеми «Уэверли» литературного поля (треугольники) и «Сэрами Фердинандами» (точки). Эти три графика подтверждают правоту Помяна: они являются объектами, которые не имеют эквивалентов в литературном жизненном опыте. Читать роман, смотреть постановку, слушать стихотворение: так мы и переживаем литературу. А на этих графиках все является обобщением. И это тоже новшество количественного подхода: переосмысление литературы через выделение тех черт, которые могут быть операционализированы, то есть запрограммированы.
Рис. 2.
На графике изображены 6400 стихов, являющиеся равномерной выборкой с XVI по XX век. Темно-серыми точками обозначены стихи, метр которых был определен вручную. Светло-серыми точками – стихи, метр которых точно не известен; их положение в том или ином квадрате соответствует наиболее вероятному, по мнению нашей программы, размеру (ямбу, хорею, анапесту или дактилю). Черными точками обозначены верлибры или же стихи, метр которых сложно определить.
Авторы: Марк Олджи-Хьюитт, Райан Хойзер, Дж. Д. Портер, Джонатан Сенсенбоу, Джастин Такетт, «Транс-историческое исследование поэзии», Литературная лаборатория.
Рис. 3. Лексическое разнообразие в романах XIX века
Редукция и обобщение: на это и делается ставка. Эти обобщения стремятся к крайним областям литературной шкалы: с одной стороны – два слова, с другой – целый век романов. Micromégas. Сущности, которые являются слишком маленькими или слишком большими для способности к ментальной обработке. Не случайно традиционное литературоведение всегда сосредоточивалось не на крайностях, а на середине шкалы: текст, сцена, строфа, выдержка… Это была антропоцентрическая часть шкалы, на которой читатели являлись «мерой вещей». Но в крайних областях шкалы читатели – ничто. Невозможно читать биграммы. Мы пробовали. Не выходит.
Уточню: это не значит, что мы должны перестать читать книги – чтение является одним из самых больших удовольствий в жизни, отказ от него был бы безумием. Сейчас же на кону стоит неразрывность между чтением и знанием. Я читаю книги, но, когда я работаю в Литературной лаборатории, они не являются основой моей работы. Ею являются корпуса. И это гигантское изменение, поскольку, как дала нам понять корпусная лингвистика, «корпус не является „просто текстом, только в большом объеме“». Тексты являются «коммуникативными событиями»: люди пишут их в разных контекстах для того, чтобы передать смысл. Никто не пишет корпусов, они не являются «коммуникативными событиями», это искусственные образования, отделенные от всяких контекстов, являющиеся просто «образцами языка, собранными для лингвистического анализа»[269]. Или, другими словами, корпуса не говорят с нами, у них нет смысла в обычном понимании этого слова.
269
Elena Tognini Bonelli, “Theoretical overview of the evolution of corpus linguistics”, in Anne O’Keeffe and Michael McCarthy, eds., The Routledge Handbook of Corpus Linguistics, Routledge, New York 2010, p. 19.