Конечно, это было чрезмерно краткое изложение, но я хотел дать общее представление о том, как можно изменить направление исследования, которому я до сих пор следовал, и вернуться от обобщений к истории литературы. Это можно сделать благодаря тому свету, который понятие формы проливает на исторический материал, напоминая таким образом «идеальный тип» Вебера – «мысленный образ <…> [который] нигде эмпирически не обнаруживается», но который можно использовать «для сравнения и сопоставления с [ним] действительности»[275]. Так и есть, с одним уточнением: возвращение к литературной «действительности», пользуясь словом Вебера, не просто означает – да и вообще не означает – возвращения к «текстам». Скорее, мы должны научиться «видеть» литературную действительность внутри самих обобщений. Но сейчас мы должны сосредоточиться на другом аспекте.
Я вернусь к утверждению, высказанному ранее. Распределения часто хаотичны, как я говорил, и паттерны помогают нам противостоять хаосу, создавая нечто вроде порядка, который в конечном счете будет «усилен» переводом паттерна в формальную структуру. Цель исследователя – продвигаться от беспорядка к порядку. Но сам факт того, что паттерны посредничают между хаосом эмпирических распределений и порядком концептуальных форм – чудо проявления формы внутри распределений, – также неизбежно влечет за собой понимание, что паттерны никогда не бывают идеальными. Они напоминают мне о месте в статье «Лингвистика и история литературы» Лео Шпитцера (стилистика Шпитцера является одним из основных предшественников количественного литературоведения), где он пишет, что «не случайно „филологический круг“», – то есть интерпретативная стратегия, которая работает, систематически связывая детали и целое, и является основой как для герменевтики, так и для самой стилистики, – не случайно «„филологический круг“ был открыт теологом, который хотел гармонизировать противоречия, вернуть божественную красоту в этот мир»[276].Что ж, божественной красоты в паттернах или в количественном литературоведении нет. В них есть некоторый порядок, и это неплохо, но его никогда не бывает слишком много: в самой середине пространственного кластера, состоящего из «города», «дороги» и «двери» находится… «бог» (а немного ниже присутствует «епископ», а также «звуки», «вопросы», «пара», «герой», «письмо» [„bishop“, „sounds“, „questions“, „match“, „hero“, „letter“] и многое другое (рис. 8). Паттерн реален, но не безупречен: у него пористые границы, его пространство заполнено «противоречиями». На мосту, который ведет от распределений к концептам, полно шума.
И этот «шум» является знаком той «литературной реальности», которую мы пытаемся восстановить[277].
Рис. 8.
Шум отнюдь не отменяет находки, он делает их по-своему ценными: в том смысле, что, вписывая форму в распределения, эти графики позволяют нам увидеть ее в качестве процесса, а не данности – и притом маловероятного процесса: маленькая область порядка, окруженная водоворотом альтернативных возможностей. Форма – и историческая случайность: все эти слова, эти семантические возможности, которые соседствовали друг с другом множество раз, но не кристаллизовались в различимые структуры. Открыл ли цифровой архив что-либо, изменяющее наш взгляд на литературу? Вот оно: в литературной реальности намного больше беспорядка и случайности, чем мы ожидали. И беспорядок является не просто преградой знанию, он сам по себе становится новым объектом знания, ставя новую задачу перед историком литературы – разметить, в пределах возможного, бессчетные альтернативы, которые составляют литературное поле: «множество диффузно и дискретно существующих единичных явлений»[278], если снова цитировать Вебера. Попытка увидеть форму и бесформенное вместе, связанными в единое понятие литературной эволюции. Гете, Остин, Бальзак – их легко объяснить. Они сложные, но в них есть смысл. Понять то, что на первый взгляд не имеет смысла, – и все же имело его когда-то, для кого-то, – вот что может предложить новый архив для обновления истории литературы и культуры.
275
Max Weber, “‘Objectivity’ in social science and social policy” in The Methodology of Social Sciences, Glencoe, IL, The Free Press, p. 90, 97; Макс Вебер. „Объективность“ социальнонаучного и социально-политического познания // Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990, с. 390, 398.
276
Leo Spitzer, “Linguistics and Literary History”, 1948, in Representative essays, Stanford University Press, 1988, p. 32.
277
Подобно незаконнорожденным детям, паттерны должны быть «признаны». Их признание само по себе является любопытным действием, состоящим поровну из слепоты и прозрения: вы видите немного данных перед собой и игнорируете остальные. По сути, эпистемологическая особенность паттернов заключается как раз в том, что вы ничего никогда не «стираете» и поэтому вам не позволено «забывать», что произошел отбор и что «бог»
278
Max Weber, “‘Objectivity’ in social science and social policy” in The Methodology of Social Sciences, Glencoe, IL, The Free Press, p. 90; Макс Вебер. „Объективность“ социально-научного и социально-политического познания // Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990, с. 390.