— Ты не придумываешь?! — вскрикнула Нина.
— Лопни мои глаза!
Но увидев, как перепугал рассказ госпожу, Маквала перевела разговор на иное:
— У них новый год начинается девятого марта, когда бык земной шар с одного рога на другой перебрасывает.
— Ты скажи, как у них дни называются? — попросила Дареджан.
— Душамба, сешамба, чершамба, — начала скороговоркой Маквала, — пханшамба, джума, шамби, ихшамба. — При последнем названии — воскресенья — девушка лихо хлопнула ладонью о ладонь и даже притопнула ногой, победно оглядев Нину и Дареджан: — А всадник — вот смехота! — прежде чем сесть на коня, на его шее пальцем молитву пишет…
Маквала перевела дыхание:
— Я сегодня новые слова узнала. Соловей, например, — бюль-бюль. А имена — Бабе, Шукуэс, Нисса… Красиво! Над евреями знаешь как здесь издеваются? Мальчишки на улице увидят еврея — камни бросают, кричат: «Джеуд!» Никогда такого не видела у нас! А так, вообще, народ не злой…
Часов в десять утра за окном раздался нечеловеческий крик:
— Я хакк![31]
Казалось, кого-то резали, и он захлебывался в крови.
Маквала, исчезнув, вскоре вернулась с сообщением: возле их дома поставил свою палатку длинноволосый странствующий дервиш. Он намазал тело «священной грязью» и вот кричит… Казак, что стоит на посту, не знает, гнать или нет.
Нина незаметно глянула из окна. Вдали высились серая мечеть, шпиль минарета с полумесяцем. Бородатый дядя Федя стоял у крыльца как вкопанный, не глядел на крикуна. На дервише — высокая войлочная шапка, к поясу прикреплен деревянный сосуд. На изможденном полуобнаженном теле — замызганная шкура какого-то животного. Потрясая деревянным сосудом, дервиш кричал, надувая синие жилы тощей шеи:
— Я хакк!
И снова, и снова. Потом достал буйволиный рог и затрубил в него изо всех сил.
Казак усмешливо повел в его сторону глаза и опять невозмутимо застыл.
— Чего он хочет? — с недоумением спросила Нина Маквалу.
— Просит подаяния, — сердито объяснила девушка.
Рог трубил без передышки, слушать его становилось невыносимо.
— Умоляю тебя, вынеси этому несчастному что-нибудь, — попросила Нина.
— Несчастный?! — вскипела Маквала. — Нечего сказать — несчастный! — но, прихватив кусок мяса и пирога, ушла.
Скоро дервиш перестал дуть в рог, начал выкрикивать какие-то непонятные слова. Грузинки не знали, что они означают: «Да будут счастливы шаги ваши! Да не уменьшится тень ваша!»
Дервиш собрал свою палатку, добычу и скрылся.
В коридоре испуганно завизжала Маквала.
— Что такое? — бросилась к ней Нина.
— Черный клоп! — возбужденно кричала девушка, указывая на пятно от раздавленного клопа. — Они ядовитые! Мне соседка сказала: здесь и скорпионов полно! Обещала дать масло, настоенное на скорпионах. Если укусит, — надо натереться маслом… Еще один клоп! — хлопнула она туфлей по стене. — Я пойду казака позову.
— Ну что ты, справимся и сами, — не разрешила Нина.
— Жаль, Мити нет, — сказала Маквала.
Прежде, до отъезда в Персию, если Митя Каймаков стоял на посту, а мимо пробегала Маквала, он непременно озорно подмигивал. Она же нет-нет да высовывала в ответ язык.
Никто из них не обижался на такое проявление внимания. Наоборот, Маквала призналась как-то Нине, что этот Мьикула с синими глазами и широченным носом ей нравится.
— Если б не Тамаз, я бы показывала ему язык чаще…
Нина улыбнулась:
— Лучше выучись их речи…
— Уй! — независимо воскликнула Маквала. — Пусть он учится говорить по-нашему!
А Митя и впрямь, когда был здесь, решил подучиться этому мудреному языку, и помогать ему взялся конюх Жанго, немного знавший русский.
— Как будет, батоно Жанго, — почтительно спрашивал Каймаков — «Приезжайте к нам на Дон»?
Батоно Жанго — верткий, быстроглазый — переводил, а Митя еще усерднее допытывался:
— Как будет: «У меня сестренка — ну чисто твой патрет»?
Резкий звук рожка возвестил, что солнце зашло.
Опустели тавризские улицы, заперли двери во всех домах. У ворот и на площади зачадили факелы и плошки.
Очень яркие крупные звезды, наверно, схожие с алмазами в сокровищнице шаха, мерцали на высоком небе.
«На них сейчас, может быть, и Сандр смотрит. Когда теперь увижу его?»
Маквала, желая отвлечь Нину от печальных мыслей, увидев в окне молодой месяц, проворно достала монету, протяжно пискнула: