Собрав остаток сил, Александр Сергеевич передал командующему пакеты и, уже снова провалился в бездну, едва услышал из самой глубины отрывистый, как команда, голос Паскевича:
— Из Персии мне доносите ранее, чем Нессельроде… И что оттуда напишут — пересылайте мне…
В висках застучало хрипло: «Мне… мне…», и будто горное эхо подхватило: «Мне… мне…», понесло в беспамятство.
Пожилой возчик положил на повозку Грибоедова, не приходившего в себя, и по приказу генерала повез больного в сопровождении небольшой охраны в Тифлис — опять горной дорогой.
На ее повороте возчик оглянулся.
Всходило солнце. Ахалцых издали казался орлиным гнездом на угрюмых неприступных скалах. Словно бы висела на голой скале цитадель с батареями, ниже ее виднелась крепость, обнесенная двумя каменными стенами. Еще ниже — город, овраги и, наконец, четыре бастиона с бойцами, соединенными палисадами высотой аршин в семь.
— Эх, ты, мать честная! — произнес возчик, представив себе, какой здесь будет огонь в три яруса, и с удовольствием хлестнул лошадей.
Когда больного Грибоедова отправляли в Тифлис, Митя был в добровольной разведке. Возвратись из нее, прибился к Ширванскому пехотному батальону, потому что коня его турки тяжело ранили.
Для штурма ахалцыхской твердыни дорог был каждый штык — на восемь тысяч русских приходилось тридцать тысяч турок, — и офицеры Ширванского батальона сделали вид будто не замечают приблудившегося к ним казачка.
Этот веселый, общительный малый в синих шароварах, сапожках на звонкой подкове пришелся по душе и солдатам.
— Ты чей будешь? — притворно строго хмуря выгоревшие брови, спрашивал Митю пожилой каптенармус.
— Донского полка, а ноне — ваш! — с готовностью отвечал Митя. — Хочу турку ишо пошшупать…
— Ну вали, — милостиво согласился каптенармус. — Беру на довольствие.
— Ложку-то поболе готовь… — басовито хохотнул канонир Голуба, детина — косая сажень в плечах.
Был день успения[18], и с самого утра в русских войсках пошел разговор, что ныне предстоят штурмовать крепость.
Митя побрился, надел чистую, недавно стиранную рубашку, написал письмо родителям в станицу Потемкинскую.
Штурм начался в четвертом часу дня.
Забили барабаны, взвились сигнальные ракеты, выплюнули металл двухпудовые мортиры и горные единороги. Перед Ширванскими батальонами заполоскалось распущенное знамя. Командир ширванцев полковник Бородин — поджарый, стремительный, с сабельными шрамами на худом загорелом лице — стал впереди первого батальона:
— Без команды не стрелять! Песню! Батальон, за мной!
Митя за те дни, что стояли под Ахалцыхом, сочинил песню, которая сразу же понравилась ширванцам, и сейчас они запели именно ее:
Весь батальон подхватил:
Митя один продолжал:
Грубые голоса повторили:
Да, вокруг и стены, и рвы, и скалы. С песней идет батальон. Пролом в палисаде, возле бастиона, все ближе.
Молчат бастионы, молчат крепость и цитадель. Словно вымер Ахалцых. Только юный, одинокий голос Мити выводит:
Батальон все ближе к пролому, ближе… Холонет сердце у Мити — чует наведенные на него турецкие ружья, пушечные жерла, они выставили свои чугунные рыла из амбразур.
Впереди Мити — легко, как на параде, — идет полковник Бородин. Все ближе пролом… и, словно на куски, разодрали небо выстрелы турок. И сразу повалились наземь солдаты справа и слева от Мити, дрогнула земля, захлебнулась кровью, стонами, криками.
— Ур-р-р-р-а-а!
Пролом все ближе — вот он, рядом.
— Вперед! Ур-р-р-р-а-а!
Митю обогнал долговязый барабанщик Головченко. Вскочив в пролом, забил на виду у турок в барабан:
— В атаку! В атаку!
Барабан, пробитый пулями, захрипел: на бастион! В атаку!
Ширванцы врываются в пролом, прокладывают дорогу штыком и прикладом, грудь встречает грудь; удары кинжалом и ятаганом; выстрелы.
— Вперед!
— Алла!
— В штыки!
— Алла!
Валится подрубленный палисад. Волна за волной накатывают русские.
Невысокий крепыш — есаул Зубков, багрово краснея от натуги, перетащил орудие через палисад и с плешеватого бугра пальнул поверх ширванцев, вдоль улиц Ахалцыха.