В раскаленном Новочеркасске напрасно искал Грибоедов тень под желтыми, пожухлыми листьями акаций, покрытыми пылью, как лицо — серой усталостью.
Но зато сколь прекрасна была осень на Дону, когда под тяжестью виноградных кистей гнулась лоза, тек по пальцам арбузный сок, когда покорно склоняла свои пряди ива над зеленовато-синей рекой, а величавая донская волна бежала к приазовским гирлам…
— Ниночка, я пойду ближе, послушаю, — сказал Грибоедов жене, вставая.
— Можно и я с тобой?
— Пойдем…
Они вышли из шатра. С высокого неба щедрая луна обливала сильным светом резные громады гор, серебрила заснеженные скалы, и оттого резче казались тени расселин, словно отсеченные от света острым кинжалом.
Как это ни странно, казачья песня — теперь уже о степном ковыле — не звучала здесь чуждо: горы принимали ее, словно бы прислушивались.
Грибоедовы поднялись по крутому изгибу скалы и вышли к казачьему бивуаку.
Меж полотняных палаток горел яркий костер, сухо потрескивал кустарник, смолисто пахли ветки сосны. Над костром на треноге пыхтела в котле каша, разнося вкусный запах варева и дыма. Собранные в козлы ружья походили на копны. Казаки кто сидел, привалясь спиной к колесу повозки, к вьюкам, потягивая махорочную цигарку, кто полулежал, прикрывшись буркой, кто чинил пообтрепавшуюся обувь и одежду.
Разузданные кони с торбами на мордах похрустывали овсом.
При виде барина и его жены казаки вскочили на ноги.
— Ну что вы! — знаком руки усадил их Грибоедов. — Мы пришли послушать…
Немолодой казак, Федор Исаич Чепега, в папахе-трухменке из бараньей смушки, с небольшой трубкой, затерявшейся в его густой рыжеватой бороде, пододвинул Грибоедовым два кожаных казачьих седла:
— Сидайте, ваше превосходительство, на тебеньки… Наш Митя хошь и куга зеленая, а вести могёт… Любого приманит…
При этих словах Митя Каймаков, в котором Грибоедов сразу узнал казака, сопровождавшего его до Ахалцыха, а затем привезшего оттуда трофеи, протестующе возразил:
— Ну вы, дядь Федь…
Федор Исаич посмотрел на Митю одобрительно: мол, твое дело сейчас такое — в тень уходить, но ведь и впрямь ладно ведешь.
— Да ить песню надо играть сообча, — доверительно сказал Грибоедову немолодой казак, попыхивая трубкой.
Остальные закивали, подтверждая:
— Она беспременно оживеть… ежли сообча…
— Эт точно…
Грибоедовы присели на седла.
— Вы, донцы, давно служите? — чтобы завязать разговор, спросил Александр Сергеевич у всех, но обращаясь к «дяде Феде».
— Я, к примеру, только здеся, в Бамбаках и Шурагеле, справно две службы сломал[22], — словоохотливо ответил тот. — Все верхи да верхи рыскаю… То сам в шашки кидаюсь, то меня картечь в упор бьет… И односумы — тож… Режь — кровь не капнет!
Он не сказал, что еще в Шуше держал осаду, а потом, пробравшись ночью через войска персов, доставил донесение полковника Реута Ермолову в Тифлис. Мало ли что было в войну! И пятидесятиградусная жара, и метели в горах, и ранения, и бруствер из заколотых коней, когда седла чернели от пороха. Ходили в дротики, брали на штык, гикали в пики, а бывало, что и тыл давали. Сколько раз вспыхивали на горах сторожевые костры, сигнальные вехи с горючим в корзинах на длинных шестах, стреляли вестовые пушки с валов, объявляя тревогу постам, повисали в воздухе шары из ивовых прутьев, призывая в ружье… Мало ли что было…
…Грибоедов подумал, что напрасно он до сих пор не представил к награде Митю, спасшего тогда поручика: «Вот русский нрав — этот казак свершил подвиг и не придал ему значения». Пожилой казак поглядел на Александра Сергеевича доверчиво:
— Мы даже песню сложили. Извиняйте, ваше превосходительство, ежели что не так… — Он заговорил речитативом:
Казаки завздыхали:
— Когда воротимся?
— Как есть позасиротила…
— Наши-то жалмерки позастывали…
— Жизня, она что ниже, то жиже…
— Вы из каких станиц? — спросил Грибоедов Чепегу.
— Мы все боле с Потемкинской. Может, слыхали, ваше превосходительство? Прежде ее Зимовейской звали. — Из-под густых бровей казака светлые глаза глянули пытливо и умно.