— Мускатным орехом и корицей. Главные запахи Тавриза. И еще мускусом: может быть, от душистой мечети. Она неподалеку отсюда… Когда ее строили почти пятьсот лет назад, то в раствор добавили мускус, и запах его до сих пор не выветрился. Меня первое время с непривычки даже мутило.
— И меня…
— Ну, Нинушка, потерпи…
Она взяла ого руку в свою, прижавшись щекой и прикрыв глаза, почувствовала ее живой пульс.
— А театр здесь есть? — неожиданно спросила она, выпуская его руку.
Грибоедов усмехнулся:
— Есть бои между скорпионом и фалангой на подносе, обложенном раскаленными углями.
Нина передернула плечами:
— Бр-р-р…
Озорничая, он сказал:
— И еще: здесь умеют цветисто ругаться.
Ника посмотрела с недоумением.
Он сделал свирепое лицо:
— Да будут осквернены могилы твоих семи предков! Сын сгоревшего отца! Залепи ему глаза чурек!
Нина шутливо запротестовала:
— Довольно, довольно! А какой гарем у Фетх-Али-шаха? — Веселые огоньки мягко засветились в ее глазах.
— Пустяки при его семидесяти годах! Не больше восьмисот жен. У главной, Таджи Доулат, титул «Услада государства».
— Восемьсот?! — поразилась Нина.
— Знаешь, какие сладостные стихи посвящает блудодей Таджи: «Локоны твои — эмблема райских цветов… Твой взор предвещает бессмертие старцам и юношам. О прелесть моя! Возьми мою душу, только дай мне поцелуй!»
Нина невольно рассмеялась. Александр Сергеевич привлек ее к себе:
— Возьми мою душу. Ты мой гарем!
Нина с милым лукавством спросила:
— А какой у меня титул?
— Все тот же — мадонна Мурильо. А по-местному — «Утеха очей». Знаешь, как буду теперь я разговаривать с тобой?
— Как?
Александр Сергеевич сел на ковер, поджав под себя ноги, молитвенно сложил ладони перед лбом:
— О моя полная луна совершенства! О мой виноградник постоянства!
Посмотрел пытливо из-за ладоней.
Нина, принимая игру, величественно склонила голову, разрешая продолжать.
— Да принесут тебе дни сияние неба благополучия, и да обойдут тебя знойные вихри печали…
— Да обойдут! — серьезно повторила Нина.
— Да распространится мускусное благоухание сада любви…
— Да распространится… — как эхо, согласилась Нина.
Он вскочил на ноги, поднял Нину с тахты, стал целовать, приговаривая:
— И да будут дни искренности вечны, вечны, вечны!
Они легко и быстро сдружились с соседями — французским капитаном Жюлем Семино и его женой Антуанеттой. Капитан — высокий, совершенно седой, хотя ему было немногим более тридцати лет, — нес службу инструктора-артиллериста в войсках принца Аббаса-Мирзы.
Супруги Семино явились к Грибоедовым с визитом на третий день их появления в Тавризе.
Чувствовалось, что Жюль влюблен в свою жену, как и в день свадьбы, хотя, по их словам, с того дня прошло уже лет десять.
Их веселость, прямодушие очень располагали, и Грибоедовы зачастили в гости к Семино. С ними можно было не дипломатничать, отпустить те внутренние вожжи, которые до предела натягивались во дворце Аббаса-Мирзы или при встречах с английскими представителями.
И Нина с Антуанеттой легко нашли общий язык.
Это была маленькая блондинка с круглыми синими глазами в пушистых ресницах, с ямочками на свежих щеках. Она охотно рассказывала о парижских модах, о своей коллекции акварелей, показывала Нине наряды и поражалась, что жена посла так непритязательна в одежде.
— Так нельзя, ma foi![29] Так нельзя! — все повторяла Антуанетта.
Когда они после своей беседы возвратились к мужчинам, Антуанетта воскликнула:
— Ты знаешь, Жюль, видно неспроста наш престарелый аббат Иосиф Делапорт, побывав в Тифлисе, высказал предположение, что именно удивительная красота грузинских женщин остерегла Магомета прийти в этот город…
Семино смеющимися глазами посмотрел на Нину, почтительно склонил голову:
— Делапорт был прав!
Нина покраснела от удовольствия, Антуанетта же шутливо погрозила мужу пальцем:
— Капитан, Тифлиса вам не видать, как своих ушей!
Грибоедовы засиделись допоздна. Живая беседа их становилась все откровеннее.
В маленькой комнате Семино пахло шафраном и какими-то тонкими духами, было по-особому уютно.
…К каждому, даже самому сдержанному и замкнутому, человеку приходят часы, когда ему необходимо, хотя бы ненадолго, освободиться от замкнутости, говорить раскованно и задушевно.
Почти десятилетняя дипломатическая служба приучила Грибоедова и смолчать, где готов бы взорваться, и ответить улыбкой себе на уме, когда, подстерегая, ждут неосторожного слова.