Когда двадцатитрехлетняя Эбби Данбар встретила последнего Марка Раша, он был слабовольным, но необычайно красивым холостяком с массой нужных связей в обществе и, как считалось, с хорошим образованием, владельцем огромного семейного особняка на Гудзоне, который он еще не был вынужден продать. Такое сочетание качеств идеально устраивало Эбби, и она очень скоро решила, что лучше быть Раш, чем какой-нибудь французской или итальянской графиней, или той недавно вышедшей замуж наследницей, кому предстояло озаботиться ремонтом необъятной крыши доставшегося от дедушки мужа замка-развалюхи в Англии.
Несмотря на вдохновляющее начало, брак Марка очень быстро утратил тонус и в конечном счете угас – после того, как выяснилось, что Эбби не может иметь детей. Сделав это открытие, они, хотя оба ни в малейшей степени не были по натуре склонны к вседозволенности, негласно даровали друг другу полную свободу делать все, что заблагорассудится. Равнодушие и благоприятные условия привели к тому, к чему в иных обстоятельствах могла бы привести толерантность. Марк частенько улетал со старыми друзьями в Южную Каролину пострелять куропаток, беря с собой Минди, свою давнишнюю любовницу, чья семья тоже профукала некогда солидное состояние и обрекла себя, на фоне семьи Марка, буквально на нищенское существование, но чье общество напоминало ему о тех благословенных деньках, когда друзья его родителей привозили к ним в особняк свою малышню и все играли в саду или в детской. Минди казалась ему самым естественным спутником жизни.
Хотя Марк был готов поддерживать такой порядок вещей до бесконечности, Эбби все же умудрилась нарушить беспечный покой его жизни, похитив собственного отца и заперев в лечебнице для душевнобольных. Это было неправильно. Когда его дед, вздорный тиран, начал чудить и постепенно терял память, семья держала его в старом поместье на севере штата, потому что так было правильно. В такой ситуации самое разумное – собирать милую коллекцию смешных историй про дедушку: как он заснул за рулем и въехал в соседское поле и задавил призового жеребца, или как он рвался залезть на крышу в клетчатом халате от «Тернбула и Асера»[30], чтобы вычистить стоки вместе с Гарольдом, старым смотрителем дома, или как он выстрелил в почтальона, приняв его за японского пехотинца – все это были бесценные анекдоты, с лихвой компенсировавшие гнет чопорной жизни.
Когда что-то кажется неправильным – значит, это неправильно. Импульс, отчасти моральный, отчасти унаследованный, а отчасти обусловленный выплеском долго скрываемой ненависти к жене, заставил Марка проявить инициативу и попытаться внести свою лепту в спасение патриарха, своего тестя, кому, в конце концов, все они были обязаны своим невероятно комфортным существованием. Ах, если бы только он мог оказать большую пользу, с сожалением подумал Марк, сняв телефонную трубку, чтобы заказать завтрак в номер. Ему хотелось поделиться своими переживаниями с Минди: у нее нередко возникали блестящие идеи, и она могла дать дельный совет, – но еще было слишком рано для звонка, так что пока он был готов полакомиться яйцами пашот и копченой селедкой из ресторана. Он сто лет не ел копченую селедку…
В убежище, где, чуть живой от мороза, лежал в своем необъятном пальто Данбар, проникли рассветные лучи. Едва ощутимое тепло утреннего солнца согрело его голые щеки, а розоватое сияние, осветившее его смеженные веки, заставило понять, что он еще жив. Он вряд ли смог бы описать, о чем думал и что чувствовал в последние несколько часов, хотя и пребывал в уверенности, что это был не сон, а некое забытье, не давшее отдохновения.