После праздничного обеда Данте Алигьери отправился к своему другу Гвидо Кавальканти, жившему на площади Сан-Пьетро-Мадджоре, а Джемма осталась дома с детьми. Те, что постарше, затеяли веселые игры, по-своему отмечая приход любимого месяца мая.
В доме Кавальканти собралось в этот день несколько женщин и перезревших девиц. Хозяйка дома рассадила их в просторной гостиной с мраморным камином, который, правда, по случаю теплой погоды уже бездействовал. Разговор шел о растущей дороговизне, о всякого рода неприглядных событиях, которые произошли в знакомых семьях и вызывали справедливое возмущение. Затем заговорили об игре в мячи, намеченной на вечер на пьяцца Санта-Тринита. Всех удивляло, что по непонятным причинам принять участие в игре пригласили и дочь торговца шелком Камбио да Сесто: во-первых, ей едва исполнилось четырнадцать лет, а во-вторых, ее отец только вчера вечером вернулся из тюрьмы и в его виновности никто не сомневался, поскольку расследованию таких преступлений, какое совершил Камбио да Сесто, господа приоры всегда уделяли особое внимание.
После обсуждения этих проблем, в которых хозяйка дома, донна Бизе, участия почти не принимала, довольствуясь главным образом ролью слушательницы и только время от времени улыбаясь, гости завели разговор о городских властях. Они принялись критиковать отцов города, будто бы решивших запретить дамам носить на пальце более двух колец и надевать пояса более чем с дюжиной серебряных застежек. Мало того, они собираются запретить им носить диадемы из золота, серебра и драгоценных камней. Впредь, видите ли, такие украшения могут быть только из цветной бумаги… Нет, каково! Донна Бизе заметила, правда, что не мешает и впрямь несколько умерить роскошь нарядов — такого расточительства и швыряния денег на ветер, как теперь, прежде просто не допускалось.
Мужчины, собравшиеся на лоджии, в отличие от дам, сразу завели разговор о политике. Об этом позаботился владелец мельницы и торговец маслом Никколо Черки, которому нашлось что рассказать о своем шурине Корсо Донати, враждебно настроенном к нынешним властям, — ведь первая жена Корсо, ныне покойная, приходилась Никколо сестрой.
— Вчера вечером, — сообщил торговец, — Корсо собирал в своем доме других дворян. Туда же заявился Камбио да Сесто, которого приоры по глупости отпустили, один из соседей всех их видел. А сегодня утром встречаю я этого Корсо Донати на улице. Со мной еще был мой двоюродный брат Виери. Мы с Корсо завели разговор, хотя в глубине души и питаем взаимную неприязнь. Под конец Корсо и говорит, чтобы мы, Черки, не очень-то зазнавались, мол, скоро нашему благоденствию придет конец. Здесь у Виери лопнуло терпение, и он стал угрожать: «Если вы собираетесь применить силу и рассчитываете на помощь со стороны, то мы в один прекрасный день можем объединиться с гибеллинскими городами Пизой и Ареццо, и тогда будет видно, кто окажется сильнее!» Корсо задумался, после чего сказал: «Теперь понятно, на что вы надеетесь. Хорошо, что я теперь в курсе дела!»
— Лучше бы ваш родственник воздержался от угроз, — вмешался в его рассказ Данте, — потому что в будущем Корсо сумеет настроить папский двор против наших городских властей, ссылаясь на слова мессера Виери.
— Почему бы и нет! — презрительно рассмеялся Гвидо Кавальканти. — Во всяком случае, возможный союз нашего города с Пизой и Ареццо — единственное, что способно устрашить Корсо и его шайку.
В этот момент внимание мужчин, сидевших на лоджии, которая находилась совсем невысоко над землей, привлек громкий мужской голос, раздававшийся на улице.
Молодой монах-францисканец, один из приверженцев спиритуализма[31], наиболее нетерпимого из всех направлений ордена, во всеуслышание возводил хулу на местных женщин:
— Полюбуйтесь на себя, тщеславные флорентийки! Вы румяните свои лица, как некогда делала злая царица Иезавель[32], желая понравиться Ииую, но тот повелел выбросить ее из окна, и псы лакали ее кровь.
— Вы только послушайте, — раздался дерзкий молодой голос, — как этот монашек стращает женщин и девушек — у них, того гляди, мурашки побегут по спине!
Но эта смелая реплика нисколько не обескуражила обличителя.
— Смейтесь, смейтесь, но пусть ваши женщины будут довольны, если все ограничится одними мурашками! Покайтесь, дочери Флоренции! Но нет! Вы не желаете бороться с вожделением и похотью! Для чего вы делаете разрез на своих лифах и притягиваете к себе сладострастные взгляды мужчин? Чтобы они любовались вашей грешной плотью, лицезреть которую дозволено только законным супругам!
32