Громкий шум вывел заключенного из задумчивости.
Это был надзиратель, который принес еду.
— Унеси эту миску прочь! — приказал Папа.
— Но не можете же вы голодать, ваше святейшество! — испуганно сказал тот.
— Лучше умирать от голода, чем позволить отравить себя!
Благочестивый ананьец перекрестился.
— Да Бог свидетель, святой отец! Как вы можете так думать!
— Успокойся, на тебя-то я как раз и не думаю. А ты пробовал еду?
— Сию минуту попробую, святой отец!
В это время из-за его спины донесся резкий голос:
— Что это ты там разглагольствуешь с заключенным? Убирайся прочь!
И Бонифаций вновь остался в одиночестве. Он узнал по грубому голосу Чьяру Колонна.
Миска с едой осталась нетронутой.
Спустя два дня заключенный услышал сквозь сон бряцание оружия. И удивленно раскрыл глаза, когда дверь отворилась и на пороге вместе с надзирателем и прочими людьми из Ананьи, сплошь вооруженными, возник молодой римский дворянин Риккардо Спини.
Торжествующим голосом он возвестил:
— Господь позволил свершиться благому делу, святой отец! Народ Ананьи, терзаемый раскаянием, взялся за оружие — мы доставим вас назад в Рим!
Это было трудное путешествие. Двухдневный отказ от пищи из-за боязни отравления сильно подорвал дряхлое тело Папы и наполнил его энергичный дух предчувствием смерти. Ликование римского народа его почти не тронуло.
ИСПОВЕДЬ ПАПЫ
Месяц спустя — одиннадцатого октября — наступило то, чего так опасались: Наместник Господа лежал на смертном одре.
Восемь кардиналов в своих пурпурных облачениях присутствовали при его исповеди. С торжественно-серьезными лицами они смотрели на восьмидесятишестилетнего старца, чье бледное, осунувшееся лицо едва выделялось на белизне подушек. Только темные глаза смотрели отчужденно и пристально.
Декан-кардинал Маттео д’Акваспарта, исповедник, вновь склонился над умирающим:
— О каких грехах, святой отец, вы способны вспомнить?
Бонифаций, которого мучила одышка, едва заметно пожал плечами:
— Грехи… я больше не знаю… в последние годы у меня было мало времени… я всегда стремился только к одному: добросовестно выполнить свой пасторский долг, не думая о себе…
Лица у кардиналов сделались неподвижными. На память им пришли некоторые подробности из времени правления верховного понтифика. Он вдруг издал сухой смешок:
— Я знаю… я был строгим пастырем… многие изнемогали под моим посохом.
Кардинал-исповедник сказал — и его голос прозвучал подобно благосклонному увещеванию судьи, стремящегося выманить признание у бедного грешника:
— Часто вашему святейшеству делали упреки в симонии[53].
Суховатый насмешливый смешок вновь повторился.
— Если они ничего больше не знают, они пристают с симонией. Они не имеют представления о том, что в казне должны водиться деньги… если собираешься править Церковью и государством как подобает. Они считают само собой разумеющимся… что собор Святого Петра великолепно украшается… они не задумываются над тем, откуда берутся деньги… И если я стремился придать церковному государству новое могущество… разве я старался для себя… для своей выгоды? Нам, Папам, чужды заботы мирских государей о своей родословной, о своей плоти и крови… мы живем и боремся ради великой идеи… ради государства Божьего… Святой… неделимой… Церкви.
Кардиналы были в высшей степени удовлетворены этим признанием исповедующегося, а некоторые в знак одобрения даже кивали седовласыми головами.
— При таких похвальных стремлениях, — вновь заговорил д’Акваспарта, — у вашего святейшества наверняка были враги.
— Враги… о да… они еще у меня остались… и останутся… даже после смерти.
— Но перед лицом смерти вы, по примеру нашего Спасителя, должны будете с готовностью простить ваших врагов.
Глаза старика пылали.
— Простить врагов! Это Филипп Французский… Одному Богу известно, как скверно он со мной поступал… Такое бесстыдство… облагать налогами моих прелатов и духовное достояние… взять в плен епископа… и ославить меня как симониста и анти-Папу!
— Вы храбро защищались, святой отец!
Дыхание вырывалось из груди Папы с перебоями.
— Да, правда?.. Рад, если это было замечено. Но разве в борьбе с Филиппом я вышел победителем? Может быть, я бы и одолел его, если бы… его злой дух… Ногаре… этот пес!
53